Ложь Н.И. Бухарина. О необходимости различать благонамеренность и благодетельность обмана

№4-1,

Философские науки

Совершенно ясно, что утверждения Н.И. Бухарина о его участии в шпионаже и диверсиях, о его контрреволюционной деятельности, служении фашизму – чудовищная ложь. Вот некоторые его «признания»: «Мы все превратились в ожесточенных контрреволюционеров, в изменников социалистической родины, мы превратились в шпионов, террористов, реставраторов капитализма. Мы пошли на предательство, преступление, измену. Мы превратились в повстанческий отряд, организовывали террористические группы, занимались вредительством, хотели опрокинуть советскую власть пролетариата»]. На вопрос Вышинского: «Короче говоря, вы скатились к прямому оголтелому фашизму», Бухарин отвечает: «Да, это правильно, хотя мы и не ставили всех точек над “и”».

Похожие материалы

Совершенно ясно, что утверждения Н.И. Бухарина о его участии в шпионаже и диверсиях, о его контрреволюционной деятельности, служении фашизму – чудовищная ложь. Вот некоторые его «признания»: «Мы все превратились в ожесточенных контрреволюционеров, в изменников социалистической родины, мы превратились в шпионов, террористов, реставраторов капитализма. Мы пошли на предательство, преступление, измену. Мы превратились в повстанческий отряд, организовывали террористические груп- пы, занимались вредительством, хотели опрокинуть советскую власть пролетариата». На вопрос Вышинского: «Короче говоря, вы скатились к прямому оголтелому фашизму», Бухарин отвечает: «Да, это правильно, хотя мы и не ставили всех точек над “и”».

Известно, что некоторые склонны расценивать ложь Бухарина как благонамеренную. Но в чем именно заключалась эта благонамеренность? Чье благо пытался отстоять Бухарин ценой столь ужасающей лжи – вот вопрос. На него трудно дать исчерпывающий ответ. Скорее всего Бухарин стремился таким путем спасти жизнь любимой жены и маленького сына, приняв условие Сталина. Маловероятно, что к этому Бухарина склонили пытками или угрозой пыток, хотя скорее всего такие угрозы и действия имели место, могли сыграть определенную роль. И совсем уж маловероятно предполагать, что ложь Бухарина на процессе имела целью сохранение авторитета партии и ее вождя, стремление принести себя в жертву во имя высших партийных интересов – так называемая «версия Рубашова», представленная Артуром Кёстлером в его знаменитом политическом романе «Слепящая тьма».

Надо заметить, что ложь во избежание пыток и мучительной смерти, «признание» как средство прекращения пыток трудно относить к категории добродетельного обмана, за исключением, быть может, отдельных случаев, когда сохранения жизни такой ценой добиваются для того, чтобы иметь возможность совершить какой-то очень важный, общественно значимый поступок, скажем, публично выступить с разоблачениями на суде. Эти сложные вопросы нуждаются, конечно, в специальном обсуждении.

Дала ли желаемый для Бухарина эффект его ложь, касавшаяся, кстати, не только собственной личности, но и его коллег по процессу? На этот вопрос скорее всего следует ответить отрицательно. Жена его была репрессирована и выжила чудом. Другие мыслимые позитивные следствия тоже в высшей степени сомнительны. Кому же принесла пользу благонамеренная ложь Бухарина?

Конечно, тому, кто в ней был заинтересован. Сталину и его клике. Эта ложь служила обоснованию кровавого деспотизма Сталина, укрепляла заблуждение народа, оправдывала дальнейший террор и произвол. Если такие люди, как Бухарин (член Политбюро при Ленине, его ближайший соратник), скатились в болото предательства и фашизма, то насколько же прав великий вождь, уничтожая врагов народа. «Признания» и покаяния Бухарина великолепно подкрепляли чудовищную систему обмана, созданную сталинским режимом.

Эта до крайности наглая, многоярусная, всепроникающая система лжи вывернула наизнанку, проституировала, растлила привычные значения и смыслы: злейшие враги народа почитались его друзьями, лучшие представители народа клеймились как его враги, деспотическое насилие над народом выдавалось за служение народу, гнусная низость – за возвышенную духовность, коварное хитроумие – за мудрость, жалкая, полуграмотная посредственность – за великих политических деятелей, и т.п. И все это шло под флагом борьбы за счастье народа, за идеи коммунизма, против безнравственных предателей интересов народа.

Вот как обыгрывает Вышинский «признания» Бухарина используя оправдательные оговорки и философские отступления последнего: «Философия, за дымовой завесой которой пытался здесь укрыться Бухарин, – это лишь маска для прикрытия шпионажа, измены». «Философия и шпионаж, философия и вредительство, философия и диверсии, философия и убийства – как гений и злодейство – две вещи несовместимые! Я не знаю других примеров – это первый в истории пример того, как шпион и убийца орудует философией, как толченым стеклом, чтобы запорошить своей жертве глаза перед тем, как размозжить ей голову разбойничьим кистенем».

Вот какое благородное негодование! Какая сила нравственного возмущения! Слушайте дальше: «Так и Бухарин – вредительство, диверсии, шпионаж, убийства организует, а вид у него смиренный, тихий, почти святой... Вот верх чудовищного лицемерия, вероломства, иезуитства и нечеловеческой подлости!». И, наконец, самое главное: «Вся наша страна, от малого до старого, ждет и требует одного: изменников и шпионов, предавших врагу нашу родину, расстрелять как поганых псов! Требует наш народ одного: раздавить проклятую гадину!».

И обманутый народ, веривший Сталину, действительно требовал этого. Народ верил (в массе своей!) тому, что говорили на процессе Бухарин и его «сообщники». Поэтому, даже если их ложь и считается благонамеренной или вынужденной, она ни под каким предлогом не может рассчитывать на малейшее нравственное оправдание. Объективно эта ложь служила обману народа, деформации его самосознания, способствовавшей углублению самообмана.

Нетрудно ведь допустить, что, обманывая народ, тщательно организуя систему дезинформации и фальсификации (и по поводу результатов первых пятилеток, и по поводу борьбы с кулачеством, с «врагами народа» и т.д.), Сталин, возможно, вполне искренне считал, что народу лучше не знать правды, что такое неведение является для него благом, а те, кто стремится выяснить истину и говорить ее людям, несут народу зло и являются поэтому его врагами. Тогда, выходит, что и ложь Сталина нужно определять как благонамеренную.

Это дает повод различать понятия благонамеренной лжи (благонамеренного обмана) и добродетельной лжи (добродетельного обмана). Хотя добродетельный обман и предполагает благое намерение, но последнее далеко не всегда по-настоящему добродетельно, т.е. содержит реальную возможность добра, способно приносить и приносит действительное добро. В некоторых случаях благонамеренного обмана само это намерение субъекта, будучи вполне искренним, является заведомо морально неприемлемым или заведомо нереальным, прожектерским, и тогда эти случаи нельзя относить к благодетельному обману. Субъективное намерение само по себе еще недостаточно для определения благодетельного обмана, с самого начала оно должно соответствовать нормам нравственности и справедливости, допускать вместе с тем объективные оценки. Конечно, подобные оценки (и прогнозы) носят, как правило, вероятностный характер. Но этого достаточно, чтобы отбросить крайние проявления субъективизма, всякие патологические и аморальные установки, выступающие в форме субъективно переживаемого благого наме- рения.

Тут мы подходим к самому трудному, пожалуй, и мучительному пункту проблемы добродетельного обмана. Кто и как санкционирует, устанавливает качество добродетельности? Ясно, что это не может быть прерогативой только самого субъекта добродетельного обмана, хотя он и является ответственным инициатором данного акта, способен соотносить его содержание с принципами нравственности и справедливости, анализировать и оценивать его качество, опираясь на объективные критерии, быть самокритичным. И тем не менее без внешнего подтверждения качество благодетельности данного акта не может обрести объективного статуса. Оно по самой своей природе референтно, относится к иному субъекту (даже когда преследует интересы того, кто производит добродетельный обман, ибо тем самым способствует защите автономии всякой личности, ее права на тайну и волеизъявление). Внешним референтом выступают социальные субъекты, олицетворяющие нормы нравственности и справедливости, принятые в данном обществе. Как правило, именно они санкционируют качество благодетельности. Если эти субъекты являются в то же время и объектами добродетельного обмана, то их санкции трудно оспорить, ибо при прочих равных условиях приоритетом в определении и санкционировании добра обладает не тот, кто делает, как он думает, кому-то добро, а тот, кому делают это добро. Если субъект, которому стремятся оказать благодеяние, отвергает, его, ибо не считает для себя благом, то это – его право. Навязывание другому силой того, что полагается в качестве добра, столь же проблематично, как и оправдание добродетельного обмана.

В этой связи следует вспомнить, что все чудовищные по своим масштабам истребительные акции сталинского режима выдавались за необходимые действия во имя блага народа. Эти акции имели, однако, свои корни во многих типичных интерпретациях теории борьбы за социализм, в различных экстремистских установках всевозможных борцов «за счастье народа». В 1920 г. на одном из московских зданий висел огромный лозунг «Железной рукой загоним человечество к счастью!». Матрос Железняков, как засвидетельствовал М. Горький, сказал, что «для благополучия русского народа можно убить и миллион людей». Но эта линия уходит еще дальше в прошлое. Она четко прослеживается у радетелей блага русского народа в XIX в. Их сострадание к народу и готовность беззаветно бороться за его счастье вела к парадоксальным результатам, что хорошо было подмечено Н. Бердяевым. По его словам, уже Белинский «из сострадания к людям» «готов проповедовать тиранство и жестокость», ибо «люди так глупы, что их насильно нужно вести к счастью» и «для того, чтобы осчастливить большую часть человечества, можно снести голову хотя бы сотням тысяч». Бердяев убедительно раскрыл «роковую диалектику» развития русской революционно-социалистической и атеистической мысли: благо человека определяется не им самим, но обществом и государством, а значит, каким-то другим человеком, действующим от имени общества и государства. И если человека можно насиловать и убивать для его же блага, то тем более, конечно, не возбраняется его обманывать.

Все это, если учесть наш исторический опыт, еще раз подчеркивает проблематичность добродетельного обмана, заставляет особенно пристально оценивать те критерии, которые позволяют определить само качество добродетельности.

Санкционирование качества добродетельности в завершенных актах добродетельного обмана носит конкретный характер, действительно лишь в определенных временных рамках, в определенных отношениях и смыслах. Это еще раз указывает на проблематичность явлений добродетельного обмана.