Изоляционизм мусульман

№4-1,

Социологические науки

Проблема исламского фундаментализма очень и очень серьезна. В сентябре 2002 г., в годовщину страшного террористического акта в США, в демократической Англии, где свободно чувствуют экстремисты всех мастей (вспомним хотя бы К. Маркса), в одной из лондонских мечетей собрались представители самых агрессивных группировок мирового ислама. Не стесняясь публичности, кое-кто из них заявил представителям средств массовой информации, что они собрались, дабы обсудить методы своих дальнейших действий. Эти действия должны были быть направлены на то, чтобы превратить не только Англию, но и весь мир в мир ислама, где все население, войдя в число правоверных, руководствовалось бы шариатом.

Похожие материалы

Проблема исламского фундаментализма очень и очень серьезна. В сентябре 2002 г., в годовщину страшного террористического акта в США, в демократической Англии, где свободно чувствуют экстремисты всех мастей (вспомним хотя бы К. Маркса), в одной из лондонских мечетей собрались представители самых агрессивных группировок мирового ислама. Не стесняясь публичности, кое-кто из них заявил представителям средств массовой информации, что они собрались, дабы обсудить методы своих дальнейших действий. Эти действия должны были быть направлены на то, чтобы превратить не только Англию, но и весь мир в мир ислама, где все население, войдя в число правоверных, руководствовалось бы шариатом.

Разумеется, эпатаж такого рода был нарочитым выпадом, не более того (за слова подобного рода в Англии никогда никого не преследуют). Но в обстоятельствах, складывавшихся в странах Запада, включая США и Европу, подобные высказывания выглядят зловеще, особенно учитывая темпы прироста исламского населения в западных странах. Стоит напомнить, что афроазиатские мигранты, по большей части мусульмане, обосновавшись там в послевоенные десятилетия, принесли с собой свои нормы семейного быта. Дело не сводится к отрицанию контрацепции, абортов и вообще женской эмансипации. Стоило бы напомнить, что для обуздания «сексуальной похотливости» многих девочек безжалостно уродуют, совершая над ними обряд обрезания. Дело жены, а то и нескольких, рожать для мужа новых мусульман. И они безропотно рожают (чрево арабской женщины в свое время публично благословлял Арафат), в то время как свободные женщины Запада занимаются этим много менее охотно.

Вывод сделать несложно. Пройдет время, равное двум-трем поколениям , и мусульман в Европе станет столько, что высказывания о шариате обретут вполне серьезное звучание. Мусульманские общины, подчас большие, в среднем 10% населения, существуют в Западной Европе более полувека. А так как ислам не просто религия, но образ жизни, очень строго соблюдаемый, понятно, что с ним и на чужбине правоверные не расстаются. Более того, они не просто тянутся друг к другу, как то делают китайцы, которые создают во всем мире уютные и приветливые по отношению к местному населению чайна-тауны. Исламские кварталы и поселки на Западе скорей напоминают строго замкнутые американские негритянские гетто прошлого века. Мусульмане почти не ассимилируются, ибо ни один из них не выдаст дочь замуж за неверного, а неверный может жениться на мусульманке, лишь приняв ислам. Они добровольно не интегрируются в инокультурную общность, предпочитая изоляцию, иногда, впрочем, почти вынужденную. Почему так?

Вообще-то это понятно. В России, где религию десятилетиями выкорчевывали силой, мигранты из вчерашних советских республик, хорошо говорящие по-русски и не выделяющиеся одеждой (особенно женщины), тоже оказались заметным исламским меньшинством, вызывающим заметное и явственно возрастающее раздражение у местного населения. Но на Западе с его предельной толерантностью и несколькими веками постренессансной истории воспитанным гуманным отношением к людям пытаются понять и принять, что ислам при всей его явной опоре на шариат и искусственно возбуждаемой и поддерживаемой неприязни к западному миру и его образу жизни, это реальность, с которой ничего не поделаешь. Однако попытки ограничиться крайней степенью терпимости по отношению к нетерпимым, особенно из числа их молодого поколения, лишь подливают масла с огонь.

Принято считать, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Но стоит ли мешать представителям другой религии удовлетворять религиозные потребности? Вопрос в том, о каких потребностях идет речь. Если они в том, чтобы закрыть голову и все лицо женщины, а то и изуродовать ее, то такое воспринимается как унижение женщины, напоминание о неравенстве, о том, что она является собственностью приобретшего ее мужчины. И те, кто приехал на Запад, как многие европейцы справедливо полагают, обязаны с этим считаться. Мусульмане резко против. Больше того, они решительно идут в контрнаступление, требуя не только признавать, но и уважать все их ценности и нормы жизни. И при этом, как правило, не готовы и часто не хотят, не могут наравне с европейцами учиться и потому, оказавшись недоучившимися, не имеющими соответствующей их притязаниям работы, живут, даже часто вынуждены жить на щедрое по их привычным меркам социальное пособие.

Сложность в том, мусульмане уже очень активно распространились там, где еще сравнительно недавно их не было вовсе, и мало того, продолжают делать это, несмотря не все запреты и ограничения, нелегально. Хорошо устроившийся мигрант, уже давно обзаведшийся женой, что не обязательно будет прописано в его паспорте, может выехать на родину и вернуться с женщиной, которая по документам будет числиться его женой, против чего таможенники и полицейские ничего не смогут возразить. Только за этот счет в немалой мере идет увеличение мусульманских общин. Коран признает многоженство, четыре жены считаются законными, а наученные нехитрым опытом мужчины утверждают, что жена только одна, остальные любовницы, просто живущие совместно с женой – так велит их обычай. Вся такая семья, получающая пособия, довольна, о недовольстве женщин приниженным их положением нет и речи, ибо каждая сознает, что ее дело рожать новых мусульман.

Конечно, условия жизни мигрантов отличаются от тех, в которых живут европейцы. Но по сравнению с теми, откуда мигранты приехали, они много лучше. Однако прошлое в этом смысле быстро забывается, а неравенство бьет в глаза каждый день. И сложившийся в итоге и вовсе не по вине Запада изоляционизм рождает недовольство. Не имея возможности сравняться с местным населением по уровню культуры и степени усвоения всего того, что достигается многими веками, подавляющее большинство мигрантов сетует на скверные условия жизни. А утратив надежду рассчитывать на лучшее, они активно выражают свое растущее недовольство, временами переходящее в вспышки ненависти. Воинственная агрессивность не желает считаться с нормами тех, за чей счет существует. Она постоянно готова силой внедрять свойственный мусульманам образ жизни, будь то оскорбления в адрес европейских женщин в коротких юбках, если они оказались близ какого-то мусульманского квартала на окраине города, или плевки подростков в еду школьников, потребляющих пищу в дни месячного поста рамазан. А если прибавить к этому угрозы и насилия по отношению к тем, кто в карикатуре изобразил пророка, окажется, что более не о чем и говорить. Все абсолютно ясно. Молодые и безработные мусульмане активны. И если что, выходят из своих кварталов, переворачивают и жгут автомобили, бьют витрины.

В сферу высокой либерально-демократической культуры буржуазного Запада с его веками устоявшимися правами и свободами, диктующими предельную толерантность, вторгается подчеркнуто средневековый стандарт, близкий к тоталитарному режиму. Эта близость проявляется внешне в подчеркнутом, иногда недоброжелательном изоляционизме, но по сути в экстремизме и терроризме, которые существуют, о чем все время идет речь, не отдельно от их основы, от фундаментализма и в конечном счете являются не чем другим, как логичным порождением ислама. Понятно, что нежелание ассимилироваться и интегрироваться в западный мир раздражает европейцев и постепенно увеличивает значимость тех праворадикальных партий, которые выдвигают проблему мигрантов на первое место. Однако и они мало чего смогут добиться, ибо сила и будущее на стороне его, деструктивного по отношению к Западу и возрастающего пока еще меньшинства.

Круг, таким образом, замыкается, а проблема обретает пугающую ясность. Конечно, сегодня ортодоксальные мусульмане, особенно их представители, муллы и ученые улемы, в стремлении защититься от нападок говорят, будто настоящий ислам вовсе не имеет отношения к терроризму. И им даже хочется, очень хотелось бы верить. Но кто поручится, что завтра они же или пришедшие им на смену новые не станут говорить иначе? Все дело в том, что в реальности одним трудно, практически невозможно отделиться стеной от других. Те и другие, напомним, опираются на одни и те же Коран, Сунну и шариат с его школами-мазхабами. Они ходят в одни и те же мечети и слушают, особенно по пятницам, в дни отдыха, проповедников, которые не забывают напоминать, что во времена пророка мусульмане жили более праведно. Общей для всех поэтому остается склонность к изоляции, фундаментализму, как и обычное право адат, у разных народов, впрочем, не вполне одинаковое.

Но если это так, то мы снова сталкиваемся лишь с проблемой акцентов. Они, нет слов, важны. Но главное все же не в том, что строго отделить тех, кто убивает во имя Аллаха, -- причем и чужих, и своих, --, будучи готовыми умереть вместе с ними, от тех, кто просто склонен и хотел бы стоять на почве фундаменталистского шариатского ислама, практически невозможно. Одни порождают других, причем постоянно и во все возрастающем количестве. Прибавьте к этому принцип первенства религии и слитности ее с политикой. Поэтому вопрос даже вовсе не в том, чем и насколько отличен исламизм от ислама, а в том, насколько склонны и готовы мусульмане поддерживать своих активных и энергичных представителей, страстно ненавидящих Запад и умеющих вести за собой массу пассивных сторонников террора.