Между речью и действием: к герменевтической концепции языка

№5-1,

Философские науки

В конце 34-го параграфа «Бытия и времени», посвященного тематике речи и языка в контексте вопроса об основополагающих слагаемых «разомкнутости бытия», Хайдеггер пишет: «Философское исследование должно будет отказаться от "философии языка", чтобы спрашивать о "самих вещах", и оно должно будет достичь состояния понятийно проясненной проблематики». Сегодня мы знаем, что за несколько лет и даже за несколько десятилетий до того, как этот полупринцип-полупрогноз был сформулирован, в работах Фреге, Витгенштейна и Рассела был заложен фундамент для развития философии, приведшего в конечном итоге к уяснению наличия структурной взаимосвязи между проблематикой языка, анализом научных понятий и «самими вещами». Язык, который на протяжении многих столетий рассматривался в философии в качестве окказионального (и тем самым конвенционального) средства артикуляции и выражения восприятий и - по сути внеязыкового - мышления, обрел статус изначальной среды перцептивной и мыслительной деятельности. Со временем «поворот к языку» стал характерной чертой большинства направлений современной «постметафизической» философии. Не осталась в стороне от этой общей тенденции и философия Хайдеггера, в поздних работах которого проблематика языка становится доминирующей. В послевоенный период формируются предпосылки для взаимной рецепции аналитической и феноменологической философии: публикуются «Философские исследования» Витгенштейна и сборник статей «На пути к языку» Хайдеггера. Начиная с 1960-х гг. появляется все больше исследований, посвященных сопоставлению концепций языка, представленных в феноменологии и аналитической философии. Имена Витгенштейна и Хайдеггера, Фреге и Гуссерля, Дэвидсона и Гадамера все чаще упоминаются в общем контексте.

Похожие материалы

Феноменология и философия языка: диалог традиций?

В конце 34-го параграфа «Бытия и времени», посвященного тематике речи и языка в контексте вопроса об основополагающих слагаемых «разомкнутости бытия», Хайдеггер пишет: «Философское исследование должно будет отказаться от "философии языка", чтобы спрашивать о "самих вещах", и оно должно будет достичь состояния понятийно проясненной проблематики». Сегодня мы знаем, что за несколько лет и даже за несколько десятилетий до того, как этот полупринцип-полупрогноз был сформулирован, в работах Фреге, Витгенштейна и Рассела был заложен фундамент для развития философии, приведшего в конечном итоге к уяснению наличия структурной взаимосвязи между проблематикой языка, анализом научных понятий и «самими вещами». Язык, который на протяжении многих столетий рассматривался в философии в качестве окказионального (и тем самым конвенционального) средства артикуляции и выражения восприятий и - по сути внеязыкового - мышления, обрел статус изначальной среды перцептивной и мыслительной деятельности. Со временем «поворот к языку» стал характерной чертой большинства направлений современной «постметафизической» философии. Не осталась в стороне от этой общей тенденции и философия Хайдеггера, в поздних работах которого проблематика языка становится доминирующей. В послевоенный период формируются предпосылки для взаимной рецепции аналитической и феноменологической философии: публикуются «Философские исследования» Витгенштейна и сборник статей «На пути к языку» Хайдеггера. Начиная с 1960-х гг. появляется все больше исследований, посвященных сопоставлению концепций языка, представленных в феноменологии и аналитической философии. Имена Витгенштейна и Хайдеггера, Фреге и Гуссерля, Дэвидсона и Гадамера все чаще упоминаются в общем контексте.

Вместе с тем сближение позиций феноменологической, соответственно, герменевтической и аналитической трактовок языка в перспективе идеи универсальной лингвистической философии не имело и не имеет характера поступательного процесса. На сегодняшний день, как нам представляется, можно выделить различные стратегии такого сближения, варьирующиеся в зависимости от того, как именно понимается тем или иным автором феноменологическая теория языка и на какую аналитическую концепцию языка он ориентируется. Заключенная в этих двух факторах асимметричность является следствием того обстоятельства, что упомянутое сближение феноменологической и аналитической трактовок «сущности языка» происходило главным образом за счет усилий философов-аналитиков посредством рецепции идейного наследия феноменологии и герменевтики. Совершенно естественно, что такая рецепция несла на себе сильный отпечаток «аналитического» взгляда на природу соответствующих феноменов.

Однако то, что взаимоотношения между феноменологией и аналитической философией и по сей день остаются «улицей с односторонним движением», имеет не только исторические, но и концептуальные основания. Аналитическая философия и феноменология, соответственно, герменевтика пришли к идее универсальной лингвистической философии с противоположных сторон. Основной отличительной чертой философского «лингвизма» в ХХ в. стал постулат структурного единства мира и языка. Элементы этого единства - мир и язык - обусловили вектор развития обоих философских течений. Однако в то время как аналитическая философия двигалась от языка к миру, феноменология проделала тот же путь с другого конца: от проблематики мира к проблематике речи и языка. Эта «разнонаправленность» имела далеко идущие следствия, коснувшиеся как методологической, так и содержательной стороны дела. При этом то, как именно понималась отправная точка данного генезиса, во многом обусловило понимание его конечного пункта. Феноменологическая - медиально-трансцендентальная - концепция мира, разработанная уже в ранних трудах Хайдеггера, имплицитно содержала в себе соответствующее понимание языка, существенно отличающееся от трактовки этого феномена в философии языкового анализа. И наоборот: то, как изначально трактовался язык в аналитической философии, обусловило и характерное для нее понимание мира. Проистекающие отсюда различия в теоретических позициях можно выразить при помощи все той же метафоры пути. Пройденные феноменологией и аналитической философией отрезки одного и того же пути не совпадают: феноменология в своем движении от мира к языку не достигает тех эксплицитных форм языковой деятельности, которые послужили отправным пунктом движения философов-аналитиков к феномену мира. При этом понятие мира в аналитической философии, в свою очередь, находится по эту сторону медиально-трансцендентального измерения, составляющего феноменологическое понятие мира. «Аналитическая» стратегия обращения к проблематике мира не ведет к радикальному пересмотру первоначального (дофилософского) представления о языке. Аналитическая философия - при всем многообразии теоретических позиций, объединяемых этим именованием, - придерживается стратегии экспликации различных предпосылок языка, понимаемого в качестве «внутримирового» феномена. Феноменологическое, радикально постметафизическое понятие мира ведет и к радикально иному понятию языка, согласно которому язык обнаруживает себя лишь тогда, когда позволяет обнаружиться чему-то другому.

В этом отношении подход аналитической философии к проблематике языка отличается тематичностью и, соответственно, экс-плицитностью, в то время как для подхода феноменологии, напротив, характерна перформативность и косвенность. Произошедший в феноменологической философии тематический сдвиг от восприятия к языку - не отправной пункт, а, напротив, заключительный этап герменевтической, соответственно, лингвистической, или медиалистской, трансформации феноменологии сознания. До того, как язык стал темой (герменевтической) феноменологии, он обнаружился в роли среды феноменологических экспликаций, расположенной по эту сторону различения субъективного и объективного, сознания и мира. Эта асимметрия сохраняется, на наш взгляд, и в том случае, когда речь идет о сопоставлении философских доктрин Витгенштейна и Хайдеггера. При всем параллелизме и даже комплементарности позиций этих мыслителей в вопросах теории значения и понимания остается вопрос: способна ли прагматика «языковых игр» Витгенштейна полностью ассимилировать концепцию языка позднего Хайдеггера, ставящую акцент уже не на «прагматическом», или «коммуникативном», а на «когнитивном» измерении опыта языка. Поздний Хайдеггер - как и Гадамер - в качестве базовой формы и единицы речи рассматривает литературу, наделяя ее при этом способностью производить новое знание (раскрывать «истину бытия»).

Несмотря на существующие между ними различия как в первоначальных, так и конечных представлениях о языке, ставящие под вопрос обоюдную релевантность их философских позиций, несомненной остается, по меньшей мере, «негативная продуктивность» истории взаимоотношений феноменологии (мира) и аналитической философии (языка), относительную интенсификацию которых мы наблюдаем в последнее время. Эта продуктивность заключается как минимум в непрекращающихся усилиях по выработке общего «словаря», что является не только предпосылкой «межконфессионального» обмена, но и стимулом дальнейшего «имманентного» развития двух этих постметафизических исследовательских стратегий.

Ниже мы предпримем попытку «имманентной» реконструкции феноменологической концепции языка, ограничиваясь ранними лекционными курсами и трудами М. Хайдеггера. Эта реконструкция послужит предпосылкой для ответа на ряд метатеоретических вопросов: относится ли феноменология в ее герменевтической версии к философии языка? Тождественна ли герменевтическая трансформация феноменологического трансцендентализма «лингвистическому повороту», характерному для большинства современных постметафизических философских позиций? Что означает «герменевтический поворот» для самосознания феноменологической философии? Наконец, как соотносятся феноменологическая и аналитическая концепции языка?

Проблематика языка в феноменологической герменевтике

«Герменевтическая интуиция»

«Феноменологическая герменевтика», как известно, была первым именованием философского проекта Хайдеггера, выражавшим специфику предпринятой им трансформации феноменологической философии Гуссерля. Хотя впервые это выражение упоминается лишь во втором лекционном курсе, прочитанном Хайдеггером летом 1919 г., принципиальные основания герменевтической трансформации первоначальной феноменологической программы, ориентированной на феномен сознания, были заложены несколькими месяцами ранее: в лекционном курсе «военно-экстренного семестра», посвященном идее философии как изначальной науки. Здесь, правда, Хайдеггер говорит о «герменевтической интуиции» как подлинном феноменологическом опыте, имеющем принципиально нетеоретический, соответственно, нерефлексивный характер. Это означает, прежде всего, что «герменевтическая интуиция» - в отличие от рефлексивной установки феноменологии сознания - тождественна первичному опыту или, по меньшей мере, как говорит Хайдеггер, «сопровождает» его. В этом отношении герменевтическая феноменология с самого начала взяла курс на преодоление дистанции между описанием и описываемым, между феноменологией и феноменами, что подразумевает помимо прочего известный «изоморфизм» - если не тождество - процесса экспликации феноменов и его выражения в языке.

Разумеется, необходимость такой трансформации самопонимания феноменологии как фундаментальной философской науки должна обосновываться самими феноменами. Первичная феноменальность сама должна обладать герменевтической структурой. Таким образом, в первых лекционных курсах Хайдеггера речь идет не столько о языке, сколько о понимании, представляющем собой форму «онтологического» опыта, недоступного объективирующим, соответственно, рефлексивным исследовательским подходам. Специфика этого опыта, его «онтологический» характер заключается в его «медиальности»: в нем формируются предпосылки как для обнаружения «внутримировых вещей», так и для самообнаружения «субъектов». В известном смысле - это опыт без «собственника»; его структуры не могут быть локализованы ни в сфере объективного, ни в сфере субъективного. В этой связи Хайдеггер говорит о нетеоретическом характере «переживания окружающего мира», феноменологическая дескрипция которого составляет основную тему его первого лекционного курса. Соответственно, основная трудность, с какой столкнулся здесь Хайдег-гер, - методологическая. Ее можно сформулировать следующим образом: как систематически исследовать то, что разрушается любой объективацией. Формулировка этой проблемы, предложенная самим Хайдеггером, полна драматизма: «Мы стоим на методическом перекрестке, решающем о жизни и смерти философии вообще, у пропасти: либо мы упадем в пустоту абсолютной вещности, либо нам удастся совершить прыжок в другой мир, или вернее: вообще в мир». Далее Хайдеггер говорит о «перемещении в переживание» и, наконец, в завершающем параграфе лекционного текста - об «абсолютной, с самим переживанием идентичной жизненной симпатии», рассматриваемой им в качестве феноменологического «принципа всех принципов». Однако какое отношение эти методологические размышления имеют к проблематике языка? Ответ на этот вопрос тесно связан с прояснением того, что именно понимает Хайдеггер под феноменологическим феноменом в своем программном лекционном курсе.

Для Хайдеггера первичные феномены - это не «данное», а «значимое». Хайдеггеровская первичность «значимого» отличается от гуссерлевской первичности «данного» тем, что объединяет в себе оба аспекта: изначальность «содержательности» и изна-чальность «данности». «Значимость» - это не свойство, основывающееся на факте данности, а изначальный способ обнаружения вещи и мира. Соответственно, «данность», с точки зрения Хайдег-гера, - это не предпосылка, а дериват «значимости». В упомянутом лекционном курсе Хайдеггер поясняет этот тезис на примере восприятия кафедры.

«В переживании зрительного восприятия кафедры мне дано нечто из непосредственного окружающего мира. Это мироокружное (кафедра, книга, доска, записи лекций, авторучка, швейцар, корпорант, трамвай, автомобиль и т.д.) не является вещами с определенным значимым характером, предметами, которые вдобавок восприняты как значащие то-то и то-то. Напротив, значимое представляет собой нечто первичное. Оно дается мне непосредственно, без какого-либо мысленного обходного пути через схватывание вещей. Когда я живу в окружающем мире, мне значит всегда и повсюду. Все обладает чертой мира, «мирует», что не тождественно выражению "имеет ценность"».

То, что на протяжении многовековой истории философии считалось подлинно непосредственным - чувственные впечатления, - оказывается результатом многоступенчатой модификации первоначального опыта, ориентированного, прежде всего, не на что-то вещное и материальное, а на «значимое». Мнимо непосредственное обнаружило себя как опосредованное тем, что ранний Хайдеггер называл «теоретическим». «Теоретическое» при этом не подразумевает ни какой-либо определенной теории, ни совокупности формальных черт теории вообще. Не составляет оно и противоположности «практическому». «Теоретическое» - это то, что находится по эту сторону традиционного различения теории и практики, подразумевая, прежде всего, объективирующую установку, неосознанность которой - парадоксальным образом - коррелирует с ее вездесущестью.

Атеоретичность «значимого», в свою очередь, позволяет прояснить и такую его - на первый взгляд столь же парадоксальную - черту, как присущую ему одновременную максимизацию «объективного» и «субъективного». «Значимое» - это такой модус «данности» «вещи», при котором максимум «предметных содержаний» коррелирует с максимумом «индивидуальной вовлеченности» воспринимающего. При этом необходимо отметить известную гипертрофию и специфический «вектор» этих аспектов. Речь идет об «объективности», недоступной любой из наук, и о «субъективности» и индивидуальности, превосходящей любую рефлексию и любое самосознание. Соотношение воспринимаемого и воспринимающего в рамках нетеоретического переживания окружающего мира Хайдеггер описывает как «резонанс» и «отклик»: «Мое Я полностью покидает себя и резонирует с этим "видением"». И чуть ниже: «Лишь откликаясь, конкретное, собственное мое Я переживает мироокружное, мирует. И только там, где для меня мирует, и только если это случается, я каким-то образом целиком при этом присутствую».

Таким образом, для Хайдеггера значимое как изначальный феномен, историчное «я» и не объективируемое «переживание окружающего мира» образуют структурную связь, характеризующуюся - если можно так выразиться - максимальной плотностью. Онтологический характер описываемого Хайдеггером опыта мира парадоксальным образом коррелирует с его онтической полнотой (или даже «материальной» перенасыщенностью). Это обстоятельство указывает и на то, в каком направлении следует ставить и решать проблему «онтологической разницы». Движение к «онтологическому» в феноменологической герменевтике Хайдеггера тождественно движению в направлении содержательной полноты и конкретности опыта мира, которые в свою очередь подразумевают максимизацию и интенсификацию динамической взаимосвязи значимости мира, историчности воспринимающего «субъекта» и необъективируемости переживания. На этом фоне проблема феноменологической дескрипции выглядит по-другому. Для Хайдеггера - в отличие от Гуссерля - интуиция и дескрипция сплавляются воедино, образуя противоречивый конгломерат видения и речи, именуемый им «герменевтической интуицией».

«Представляет ли собой герменевтическая интуиция зрение, которое противостоит тому, что может быть увидено, что (как образ) находится за его пределами. Другими словами, не скрывается ли определенная теория за стремлением свести сферу переживаний к "данному", которое должно быть описано? Существует ли вообще эта двойственность и оторванность друг от друга предмета и познания, данного (даваемого) и описания? Не вводит ли нас и здесь в заблуждение язык, и притом теоретический?»

Таким образом, для Хайдеггера феноменологический опыт мира тождественен опыту коммуникативной нетеоретической речи, представляющей собой структурный элемент и стихию экстатичной «жизненной симпатии», которая, в свою очередь, составляет часть события первичной феноменальности. При этом необходимо заметить, что это «событие» лишено всякого драматизма и экстраординарности. Напротив, оно принадлежит к определенным формам повседневного опыта, которые, правда, благодаря герменевтической оптике, утрачивают ореол тривиальности. Де-тривиализация повседневности - один из важнейших итогов герменевтической трансформации рефлексивной феноменологии. Эта детривиализация самым непосредственным образом связана с уяснением изначальной воплощенности речи в первичной феноменальности дотеоретического жизненного мира, для которого данная воплощенность играет роль конститутивного фактора. Из постулируемой феноменологической герменевтикой инкарниро-ванности языка проистекает вышеупомянутая взаимосвязь тематического и перформативного аспектов, соответственно, - «исполнительный», или перформативный, характер герменевтической концепции языка, который и составляет отличительную черту феноменологически-герменевтической версии «лингвистического поворота». Остается, правда, вопрос: насколько это словосочетание адекватно отражает суть произошедших в феноменологической философии перемен. Об этом - помимо прочего - пойдет речь в дальнейшем.

«Формальное указание»

В последующих лекционных курсах Хайдеггера наблюдается поступательное развитие «герменевтических» принципов, провозглашенных в «инаугурационной» лекции «военно-экстренного семестра». Следование заложенному еще Гуссерлем принципу коррелятивности характеристик феномена и способов подхода к нему ведет в конечном итоге к постепенному сплавлению экс-пликативного и нарративного аспектов использования языка в феноменологической герменевтике, к сплавлению (феноменологической) интуиции и (языковой) презентации. Это сплавление, однако, возможно лишь в пределах дотеоретического медиально-трансцендентального жизненного мира, специфическая сфера которого может быть обнаружена лишь в контексте дорефлексивных повседневных практик. В этих нетеоретических практиках не только окружающие нас вещи, но и люди встречаются нам как «значимое», смысловая тотальность которого составляет изначальный модус того, что мы зовем действительностью.

«Когда я вижу моего знакомого, приветствующего меня, и в фактичном видении искренне отвечаю на его приветствие, я вижу то, как он меня приветствует, а не, например, движение материального тела в объективном пространстве, которое я понимаю как знак приветствия и из которого затем заключаю: стало быть, я также должен выполнить движение, которое послужит причиной тому, что другой воспримет это особое движение и поймет его как мое приветствие; и существование другого представляет собой определенную значимость для меня в данной ситуации. Если я сомневаюсь, я не спрашиваю моего спутника, было ли там, на той стороне движение руки действительным. Я спрашиваю: этот господин поприветствовал меня или нет».

Хайдеггер так характеризует онтологический статус «значимого»: «Опыт существования находит свое завершение и полноту в характеристике значимости». Легко видеть, что в ранних лекционных курсах Хайдеггера «онтологическая разница» разделяет не эмпирическое и трансцендентальное, а «вещное» и «значимое», понимаемые как всеобъемлющие метапарадигмы «посюстороннего» опыта. То, что сущее «в себе самом» заключает тенденцию к языку, Хайдеггер фиксирует на терминологическом уровне при помощи таких словосочетаний, как «выразительная взаимосвязь» или «рельефный характер», которые он относит к фактичности опыта действительности. Другими словами, феномены «являются» ровно настолько, насколько они всегда уже (дотеорети-чески) артикулированы. Поскольку же в случае феноменологической герменевтики речь идет не только о нетеоретическом опыте первичных феноменов, но, прежде всего, о нетеоретической (!) изначальной науке, возникает проблема научного (!) нетеоретического высказывания, или философского понятия. Лекционный курс Хайдеггера летнего семестра 1920 г., в котором он пытается не столько разрешить, сколько отчетливо сформулировать эту проблему, озаглавлен соответствующим образом: «Феноменология созерцания и выражения: теория образования философских понятий». Проблема образования понятий здесь рассматривается не как второстепенная или техническая, а как основная феноменологическая проблема:

«Теория образования философских понятий занимает в самой феноменологии совершенно иное положение, нежели в рефлексивной философии. Соответственно, она представляет собой не коррелят рефлексии, приложенной к готовой философии извне, а деятельную и действительную выработку самой философии».

Для выражения специфической функции феноменологических понятий, сохраняющих структурную связь с нетеоретическим опытом и, стало быть, также имеющих нетеоретический характер, Хайдеггер использует термин «формальное указание»: феноменологические понятия, будучи «формально-указующими», не выражают всеобщего. Напротив, они «вводят в конкретное». «Формальное указание», по выражению Хайдеггера, - это «указующее прикосновение к фактичному». В этом отношении «философское понятие обладает структурой, несравнимой со структурой научных понятий». Несмотря на то что выражения «формальное указание» и «формально-указующий» довольно часто встречаются на страницах записей ранних лекционных курсов Хайдеггера, систематической разработке этого понятия посвящены только три коротких параграфа (§§ 11-13) в 60-м томе хайдеггеровского собрания сочинений.

Воспроизведем основные положения Хайдеггера, касающиеся «формального указания». Хайдеггер начинает с пространной дефиниции:

«Методическое употребление смысла, становящегося руководящим для феноменологической экспликации, мы называем "формальным указанием". Феномены рассматриваются в ориентации на то, что формально указующий смысл заключает в себе. Вследствие методического рассмотрения должно стать понятным, каким образом формальное указание, несмотря на то что оно направляет рассмотрение, все же не привносит в проблемы предвзятого мнения. Необходимо иметь ясное представление о смысле формального указания, в противном случае существует серьезная опасность впасть либо в рассмотрение, имеющее характер установки, либо в региональные ограничения, которые затем абсолютизируются. Проблема "формального указания" относится к самой "теории" феноменологического метода; в широком смысле - к проблеме теоретического, теоретических актов, феномена различения».

Что подразумевается под «методическим употреблением смысла», становится ясным, если принять во внимание то, как Хай-деггер характеризует «феномен». Феномен для Хайдеггера представляет собой «смысловую целостность»; соответственно, феноменология понимается им как «экспликация этой целостности»: «она дает 'Лоуос.' феноменов, 'Лоуос.' в смысле 'verbum internum' (не в смысле логизации)». Рассматривать что-либо («как опыт, так и испытываемое») как феномен означает истолковывать его в трех аспектах:

  • в аспекте того, «что» в нем изначально испытывается, т.е. «содержательного смысла» (Gehaltssinn);
  • в аспекте того, «как» оно в нем изначально испытывается, т.е. «реляционного смысла» (Bezugssinn) и
  • и в аспекте того, «как» этот опыт исполняется, т.е. «исполнительного смысла» (Vollzugssinn).

Эта тройственная перспектива феноменологической экспликации выполняет, прежде всего, защитную, или, по выражению Хайдеггера, «прохибитивную» функцию. Эта функция состоит в предотвращении имплицитной объективации, осуществляющейся в научных понятиях, нацеленных на выражение всеобщности и деформирующих при этом первичные, или до-теоретические, феномены. Эта деформация - следствие того обстоятельства, что научные понятия, основывающиеся на операциях генерализации и формализации, односторонне ориентированы на содержание, скрывая перформативное, или исполнительное, измерение. При этом формальное определение - «как раз потому, что оно является содержательно полностью индифферентным» - «оказывается роковым для реляционной и исполнительной стороны феномена». «Ибо оно предписывает теоретический реляционный смысл».

Таким образом, теоретическая установка, разрушающая первоначальный - изоморфный нетеоретической речи - феномен, интегрирована в саму структуру научных понятий. «Односторон-ня ориентация на содержание» и «сокрытие аспекта исполнения» структурно взаимосвязаны. Поэтому уже одно только (защитное, а следовательно, негативное) удержание в поле зрения вышеупомянутой взаимосвязи трех аспектов, характеризующих в равной степени как феноменологически релевантный феномен, так и феноменологически релевантное понятие, способно произвести позитивный методологический эффект. О, прежде всего, методологической функции «формального указания» свидетельствует то, как Хайдеггер определяет в этом контексте «формальное»:

«Формальное есть нечто реляционное. Указание должно наперед указывать отношение феномена - разумеется, в негативном смысле, как бы предостерегая! Феномен должен быть задан таким образом, чтобы его реляционный смысл оставался в подвешенном состоянии. Необходимо избегать допущения, согласно которому его реляционный смысл изначально является теоретическим. Отношение и исполнение феномена заранее не определяются, он сохраняется в подвешенном состоянии. Речь идет о позиции, являющейся крайней противоположностью науке. Здесь нет никакого встраивания в предметную область. Напротив: формальное указание - это защита. Это - предшествующее стопорение, так что в итоге исполнительный характер остается пока свободным».

«Формальное указание», или (научное) понятие, как оно разрабатывается в герменевтической феноменологии, является по истине «оперативным». Оно не столько «выражает» результаты феноменологического исследования, сколько составляет важную часть самого экспликативного метода: «Формальное указание имеет смысл лишь в отношении феноменологической экспликации». Или, другими словами, формальное указание «имеет статус приведения в действие феноменологической экспликации». Оно принадлежит самой практике феноменологического исследования, его фактическому исполнению. Оно словно растворяется в экспликации. В этом состоит «фамильное сходство» между нетеоретическим языком донаучной повседневности и нетеоретическими понятиями «изначально-научной» феноменологической герменевтики. Если что-то и объединяет последние с трансцендентально-феноменологическим понятийным аппаратом гуссерлевской философии, так это наличие заранее устанавливаемых «правил чтения»: в том и другом случае необходимо располагать определенными сведениями об особом способе функционирования этих понятий. Различие между понятиями Гуссерля, базирующимися на «сущностном усмотрении», и «формально-указующими» понятиями Хайдеггера состоит, прежде всего, в их различном отношении к интуиции, регулируемом этими «правилами». Если понятия гуссерлевской феноменологии отсылают к «выраженной» при помощи их внеязыковой «интуиции», «формальное указание» Хай-деггера, напротив, заключает всю «интуитивную составляющую» в себе самом. Здесь «понятийное» и «интуитивное» сливаются, образуя нечто третье, что невозможно однозначно отнести ни к сфере понятий, ни к сфере интуитивно данного. Соответственно и проблематика феноменологической «редукции», или метода подхода к сфере изначальных феноменов, здесь не может быть отделена от проблематики понятийной фиксации, которая в свою очередь тесно связана с проблематикой необъективирующего языка и - косвенно - стиля.

Таким образом, «формальное указание» - рассмотренное с «функциональной» точки зрения - занимает своего рода промежуточную позицию между дорефлексивными речевыми практиками повседневности и научным понятием, между «интуицией» и «дескрипцией», не являясь, по сути, ни тем, ни другим.

Несмотря на свой промежуточный, или, вернее, гибридный, характер и всю свою «негативность», «формальное указание» способно высказать и нечто позитивное о природе языка и значения, - в том числе и за пределами их методического использования. Это позитивное, на наш взгляд, заключается в двух взаимосвязанных особенностях функционирования «формального указания» как специфической языковой формы. Во-первых, «формальное указание» не только не может быть изолировано от эксплицируемых феноменов, но и вообще не выделяется на их «фоне». Языковое и феноменальное здесь переходят друг в друга, образуя то, что Хайдеггер называет «внутренним логосом». Во-вторых, взаимный переход и слияние подразумевают качественную трансформацию или, выражаясь иначе, заключают в себе когнитивный эффект: экспликацию первоначальных феноменов. Примечательно, что нетеоретический, языковой, перформатив-ный и истинностный аспекты «формального указания» образуют единство. Другими словами, «формальное указание» свидетельствует о том, что существуют такие формы речи, которые, будучи перформативными, соответственно, включенными в нерефлексивные практики, обладают тем не менее незаурядным эпистемологическим потенциалом. При этом необходимо заметить, что перформативность, прагматизм и нерефлексивность в случае формального указания являются «методологически культивируемыми» признаками, т.е. максимизация нетеоретического (исполнительного, или перформативного) характера герменевтического понятия коррелирует с максимизацией эпистемологического эффекта его «использования». С нашей точки зрения, здесь не только отправной пункт хайдеггеровского обращения к проблематике языка, но и «точка дивергенции» аналитической и герменевтической версий «лингвистического поворота». «Точка конвергенции» двух этих важнейших течений современной философии, как нам представляется, - в идее «постаналитической», соответственно, «постгерменевтической» философии, понимающей себя в качестве перформативно ориентированной философии языка. В роли изначального опыта языка теперь выступает не логический анализ или рефлексивная объективирующая дескрипция, а перформа-тивная установка участника события мира, разворачивающегося в прагматических контекстах опосредованной языком интеракции.

Феноменологическая герменевтика между «лингвистическим» и «прагматическим поворотом»

Опираясь на предыдущую краткую реконструкцию концепции языка раннего Хайдеггера, попытаемся теперь ответить на метате-оретические вопросы, поставленные нами в первом разделе.

  1. Относится ли феноменология в ее герменевтической версии к философии языка? Если под «философией языка» понимать философию логического анализа теоретических высказываний, то, очевидно, феноменологическая герменевтика Хайдеггера к ней не относится. Для герменевтики язык не «дан» изолированно, - как часть мира со своей уникальной структурой. Он вообще не составляет темы феноменологической герменевтики в привычном понимании тематизации как методичного исследования четко очерченной предметной области. Язык попадает в ее поле зрения лишь косвенно и опосредованно, - как структурный компонент, или даже среда, изначального опыта мира. «Смысл» в феноменологической герменевтике - это всегда инкарнированный, или воплощенный, смысл, что означает, по меньшей мере, то, что «оригинальные» модусы речи характеризуются внутренне присущим им трансцендированием семантической плоскости. По выражению Гадамера: «Язык подразумевает другого и другое, а не себя самого. Это означает, что сокрытие языка как языка имеет свое основание в самом языке, и оно вообще соответствует человеческому опыту языка». С другой стороны, и в рамках «аналитической философии» языка мы находим образцы «перформативного» философствования, не анализирующего язык как нечто данное, но указывающего на креативный аспект исполнения языкового опыта, который представляет собой среду первичного формирования «данности». К числу репрезентантов этого типа философствования о языке следует отнести, прежде всего, уже упоминавшихся Витгенштейна и Остина.
  2. Тождественна ли герменевтическая трансформация феноменологического трансцендентализма «лингвистическому повороту»? Начнем с другого вопроса: как понимать вышеупомянутое имманентное трансцендирование семантической плоскости языкового опыта, на котором настаивает феноменологическая герменевтика; выводит ли оно герменевтику за пределы «лингвистического поворота» к другому, например, «прагматическому повороту»? На сегодня существуют различные - зачастую противоположные - точки зрения на то, как именно следует позиционировать феноменологическую герменевтику Хайдеггера в контексте современных философских дискуссий. Например, такие авторы, как К.-О. Апель, А. Вельмер и К. Лафонт, рассматривают герменевтику Хайдеггера, включающую в себя не только его ранние лекции, но и «фундаментальную онтологию» как одну из наиболее радикальных, т.е. последовательных версий «лингвистического поворота», который заключает в себе внутренне присущую избранной парадигме проблему. Речь идет о проблеме «гипостазирования языка». Это «гипостазирование» подразумевает, помимо прочего, «редукцию способа функционирования языка вообще к его функции раскрытия мира». Вследствие этой редукции, как полагают вышеназванные авторы, язык превращается во всеобъемлющую «величину», которая исключает возможность критического к ней отношения. И, более того, тематизация этой «величины» представляет собой «невыполнимую задачу», поскольку она исключает любые объективирующие подходы. Другие теоретики, например К.Ф. Гетман, полагают, что феноменологическая герменевтика Хайдеггера минует «лингвистический поворот», устремляясь к другому «повороту», который было бы корректней обозначить как «прагматический». Это связано с перформатив-ным, или «исполнительным», характером (Vollzugscharakter) герменевтической концепции языка. Гетман формулирует свою позицию в этом вопросе следующим образом:

«Хайдеггеровский поворот к исполнению (Vollzug) может быть интерпретирован как поворот к языку лишь при условии, что язык понимается исходя из конкретно исполненной речи, которая в свою очередь тесно связана с функциональными проблемами человеческой кооперации. Эта последняя вместе с тем образует основание канонического соблюдения правил. Для подобного поворота к языку Хайдеггер, пожалуй, указал путь. Однако остается сомнение: прошел ли он этот путь на самом деле».

На наш взгляд, возможен и «третий», если не срединный, путь, благополучно минующий как Сциллу лингвизма, так и Харибду прагматизма. Этот путь, как нам представляется, и был предначертан в концепте «формального указания», являющем собой высшую точку становления герменевтической, соответственно, «постгерменевтической» концепции языка в трудах раннего Хай-деггера. Параллелизм истины и языка, который здесь угадывается за моментальным превращением герменевтических понятий в саму изначальную феноменальность, отличается от такового в формальной, или истинностной, семантике. Истина здесь не предпосылка, а, скорее, эффект понимания языковых значений. Но не всяких, а только тех, что подобно «формальному указанию» «вводят в действие феноменологическую экспликацию». Парадокс герменевтической концепции языка состоит, правда, в том, что изначальный опыт языка возможен только как изначальный опыт мира, как опыт, который причастен событию самообнаружения первичной феноменальности, т.е. того, что не заключает в себе явных языковых черт. (В этом, пожалуй, и состоит одно из оснований для введения термина «постгерменевтика»). Как впоследствии стало ясно для Хайдеггера, существуют модусы речи, которые и вне научных задач «эксплицируют» первоначальную феноменальность и при этом не являются интегральной частью специфически когнитивных усилий, как это было в первоначальном проекте герменевтической феноменологии, осознававшим себя «изначальной наукой о фактичной жизни».

  1. Что означает «герменевтический поворот» для самосознания феноменологической философии? Наша схематичная реконструкция начал герменевтической концепции языка позволяет нам выдвинуть гипотезу, согласно которой герменевтическая трансформация феноменологической философии не может быть отождествлена ни с «лингвистическим», ни с «прагматическим» поворотом в их радикальных, или наиболее последовательных, версиях. Трансцендируя семантику, герменевтика не оказывается в сфере до- или внеязыкового опыта. Тезис о внутренне присущей всему существующему тенденции к артикуляции в языке, соответственно, тезис о всегда уже имеющей место охваченности сущего языком, пожалуй, - важнейший в феноменологической герменевтике. Он основывается на идее генетического и категориального приоритета перформативной перспективы участника языковой коммуникации по отношению к дескриптивной перспективе производящего наблюдения исследователя. Перформа-тивная перспектива характеризуется двунаправленным трансцен-дированием: как самосознание «субъекта», так и осознание им «объекта» растворяются в (трансцендентальном) медиуме языке, достигая при этом - как это ни парадоксально - модуса первоначальной «данности». Из этого следует, среди прочего, то, что необходимо допустить существование такого типа рациональности, который представляет собой альтернативу дискурсивной рациональности. Мы предлагаем обозначить его, соответственно, как «перформативная рациональность». Как в классической (например, у Аристотеля), так и в современной философии (например, у Витгенштейна, Хайдеггера, Остина или Гадамера) перформа-тивная рациональность обнаруживалась под разными именами: «практическое знание» (phronesis), «слепое следование правилам языковой игры», «бытийное понимание», или «онтическая истолкованность», а также «интуитивное знание предпосылок успешности перформативного высказывания». Этот медиально-трансцендентальный характер первоначального опыта, а также его принципиальная нерефлексивность с необходимостью ведут к трансформации институционального самосознания феноменологии, понимавшей себя первоначально не только в качестве теоретической тематизации этого опыта, но и в качестве его фактического «раскрытия». «Постгерменевтические понятия», напротив, не объясняют условия функционирования (медиально-трансцендентального) коммуникативного слова, но лишь указывают на его - недоступные «научному», или объективирующему, понятию - «эффекты». Однако этот демонстративно-пояснительный характер присущ не только позднейшей версии герменевтической феноменологии - философской герменевтике Гадамера, - но и разнообразным версиям «постаналитической философии»: например, концепциям позднего Витгенштейна, а также Остина, Куайна и Дэвидсона. Одной из основных задач философии - как «постаналитической», так и «постгерменевтической» - отныне становится налаживание двусторонней связи между рефлексивным понятием и стихией «живого» коммуникативного слова.
  2. Как соотносятся феноменологическая и аналитическая концепции языка? Таким образом, сегодня у нас куда больше оснований говорить не о феноменологической и аналитической философии, а о «постфеноменологической» и «постаналитической». Обе эти линии сходятся в одной точке: в утверждении перформа-тивного, или событийного, характера языкового коммуникативного опыта, в котором, словно в тигле алхимика, сплавляются в единое целое слово, самосознание, опыт истины и социальное действие, которые при этом не утрачивают, а, напротив, обретают свои «первоначальные качества». Комплексную концепцию языка, отстаивающую и развивающую этот тезис, мы предложили бы именовать «постгерменевтика», или «постлингвистическая философия». Это, по сути, негативное именование указывает на то, что существует возможность философствования за пределами «лингвистического поворота», которое бы не отказывалось от его достижений, а, напротив, развивало бы их, систематически избегая двух крайностей: лингвизма и прагматизма.

Выражение «постгерменевтика» можно истолковать и как указание на особую роль феноменологической герменевтики в этом тандеме: постфеноменологическая/постаналитическая философия. Эта особая роль состоит, прежде всего, в том, что в отличие от постаналитических концепций, феноменологическая герменевтика исследует не только перформативно-языковой, но и специфический топический аспект изначального, или медиально-трансцендентального, опыта. Этот аспект представляется важным, коль скоро определенные - и при этом разнообразные - модусы речи истолковываются как медиум самообнаружения феноменальности как таковой, или «оригинального» мира. Однако проект подлинно медиалистской концепции языкового опыта, как нам представляется, был реализован, прежде всего, в герменевтической философии Ханса Липпса и Ханса-Георга Гадамера.