Психические явления и мозг

№4-1,

философские науки

Философский анализ проблемы в связи с некоторыми актуальными задачами нейрофизиологии, психологии и кибернетики.

Похожие материалы

Вопрос о характере отношений психических явлений к деятельности головного мозга именуется в большинстве случаев психофизиологической проблемой. Эта проблема зародилась вместе с научным познанием и проходит сквозь всю его историю. Будучи по своему содержанию естественнонаучной проблемой, она издавна находится в поле прямых интересов философии.

Современный уровень научного знания, связанный с преобразующими влияниями кибернетики, создает качественно новый этап в разработке психофизиологической проблемы, концентрируя на этой цели усилия не только физиологии и психологии, но и многих других научных дисциплин. Причем ведущая роль в объединении и координировании различных подходов к разработке психофизиологической проблемы, несомненно, принадлежит сейчас кибернетике, понятия и методы которой основательно проникают в физиологию, психологию и смежные с ними отрасли знания.

Психофизиологическая проблема в ее нынешнем виде завязывает в тугой узел ряд чрезвычайно существенных философских и естественнонаучных вопросов, что повышает актуальность ее обстоятельного теоретического анализа как в плоскости диалектического материализма, так и в плане задач большого комплекса научных дисциплин, вовлеченных в исследование психики и головного мозга.

В связи с этим в книге уделяется много внимания обсуждению методологических вопросов и теоретических трудностей современных кибернетических, психологических и нейрофизиологических исследований деятельности мозга. Развивая определенную концепцию соотношения физиологического и психического, автор стремился обобщить основные результаты названных областей исследования, а в равной мере и относящиеся сюда философские материалы.

Философские проблемы науки всегда были органически связаны с ее основными теоретическими проблемами. Эта зависимость особенно отчетливо обнажается, когда в развитии научного познания назревают крупные революционные сдвиги. Именно в этот период быстро нарастает неудовлетворенность господствующими принципами и понятиями, которые уже не в состоянии контролировать и систематизировать множество новых эмпирических данных. Обнаруживается ограниченность старых методов и устоявшихся теоретических обобщений, происходит интенсивная переоценка ценностей, в то время как новые идеи существуют еще в недостаточно зрелой, эскизной форме и встречают сильную оппозицию со стороны консервативно мыслящих ученых. Именно в этот период философская мысль способна энергично стимулировать процессы обновления в науке, содействуя разработке и утверждению новых принципов и идей, нейтрализуя консервативные силы.

Отличительной чертой современного этапа развития естествознания является то, что наиболее значимые сдвиги, оказывающие революционизирующее влияние на все другие разделы естествознания, все в большей мере исходят теперь от биологии. Проблематика биологических дисциплин и достигнутые результаты в исследовании живой природы оказывают сейчас заметное влияние и на философию, так как вносят существенные коррективы в привычные нормы научного мышления и методологические принципы.

Последние десятилетия принесли значительные успехи в познании живой природы (см. В. А. Энгельгардт, 1970). Мы имеем в виду прежде всего достижения генетики, биохимии, биофизики, нейрофизиологии, биокибернетики. Одним из решающих факторов, обусловивших эти успехи, явилось широкое использование в биологических целях методов точных наук, в том числе понятий и методов кибернетики. Биология начинает реально приближаться к тому рубежу, когда она даст в руки человека эффективные средства для генетического, биохимического, физиологического управления своей собственной природой. Все эти успехи биологических дисциплин глубоко связаны с процессами сближения казалось бы довольно чуждых друг другу наук, с взаимооплодотворением этих отраслей, с созданием широких теорий, позволяющих поставить исследования функциональных отношений живой системы на рельсы точного анализа. Конечно, взаимооплодотворение далеких друг от друга дисциплин и взаимопроникновение их методов дают наряду с жизнеспособными продуктами и «летальные мутации», но именно на этом пути вырабатывается язык современной теоретической биологии.

По-видимому, во все эпохи в науке происходили процессы дифференциации и интеграции, но никогда они не достигали такой интенсивности и таких масштабов, как в последние два десятилетия . При этом процессы дифференциации включают оформление не только новых направлений узкоаналитических исследований, но и относительное обособление таких отраслей, которые осуществляют синтез целого ряда узкоаналитических направлений. Кроме того, вновь возникающая отрасль знания зачастую выступает в роли связующего звена между традиционными научными дисциплинами. М. М. Карпов справедливо подчеркивает, что «дифференциация и интеграция наук представляет собой двуединый диалектический процесс» (М. М. Карпов, 1963,стр. 168).

Процессы дифференциации и интеграции идут сейчас в таких условиях, когда границы между науками остаются крайне нечеткими. Но именно сюда — в эти слабо определенные пограничные области — все чаще сдвигается передний край исследовательской работы. «Именно такие пограничные области науки,— пишет Н. Винер,— открывают перед надлежаще подготовленным исследователем богатейшие возможности» (Н. Винер, 1958а, стр. 13). В отличие от эпохи Ф. Энгельса, который указывал на особую плодотворность работы в этих областях, передний край науки стал очень динамичным, а так называемые пограничные области охватывают теперь, пожалуй, добрую половину всей «территории» науки.

В ходе процессов дифференциации и интеграции по-новому проявляется взаимозависимость разных разделов естествознания. Отставание определенных естественнонаучных дисциплин серьезно сдерживает темпы развития других и, в конечном итоге – всего фронта научного познания.

В настоящее время стало общепризнанным фундаментальное значение успехов физики, химии, кибернетики, математики для развития ведущих биологических дисциплин. Однако у нас еще недостаточно осознается и подчеркивается значение обратного воздействия достижений и проблем биологии на указанные разделы естествознания, что может со временем привести к серьезным просчетам в разработке стратегии естественнонаучных исследований. Попытаемся рассмотреть этот вопрос более подробно.

Действительно, не существует принципиальных ограничений для применения, скажем, методов физики к познанию живых систем. Но вместе с тем последние представляют собой сложность более высокого порядка в сравнении с традиционными физическими объектами. Правда, у нас есть все основания думать, что многие физические явления и принципы пока еще нам попросту неизвестны. Так, согласно предположению одного из крупнейших современных биохимиков А. Сент-Дьёрдьи, период полного расцвета биологии, эффективного управления всеми жизненными процессами будет связан с открытием «неизвестного до сих пор физического принципа» (см. Я. С. Иориш, 1966, стр. 170). Если допустить обоснованность указанного предположения, а оно, по всей вероятности, действительно имеет важный смысл, то нетрудно увидеть, что источники этой гипотезы лежат в сфере биологии. Мы умышленно взяли слишком сложный и, быть может, наиболее спорный случай. Однако трудно отрицать, что уже сейчас биологические проблемы начинают стимулировать мышление физиков, которые, конечно же, не могут не отдавать себе отчета в том, что понимание атома,— как остроумно заметил известный физиолог X. Хогленд,— это детская игра по сравнению с пониманием детской игры. Но если мы решительно утверждаем, что между физикой и биологией нет непроходимой пропасти, то вполне естественно ожидать закономерного сокращения разрыва между ними, возрастания интереса физиков к организации и функционированию живых систем, новых физических открытий на этом пути.

Гораздо более наглядно влияние биологических дисциплин на химию. Тенденция к математизации и формализации некоторых отраслей биологии, задачи моделирования функций живых систем — все это настоятельно требует создания нового математического аппарата, адекватного биологическим целям. Определяющее влияние биологии на «выращивание биологических глав математики» (Н. А. Бернштейн) вряд ли подлежит сомнению. Но это обязывает признать определенное воздействие биологии на ход развития всей системы математических дисциплин. В равной мере существенное обратное воздействие биологии испытывает на себе кибернетика, а через посредство бионики — технические дисциплины.

Кибернетическое моделирование функций живой системы вообще и головного мозга в частности идет в большинстве случаев по пути построения так называемых независимых программ. И хотя целью такого рода исследований является создание технических устройств, имитирующих определенные функции живой системы, некоторые кибернетики до сих пор еще сохраняют убеждение, что их творческая мысль идет самобытным путем, а не по стопам живой природы. Конечно, нельзя отрицать, что в некоторых отношениях и для определенных целей детища кибернетики «лучше» живых систем (с точки зрения наших обозримых потребностей и достигнутого умения их удовлетворять), но эти преимущества завоевываются слишком дорогой ценой, расточительным расходованием вещества и энергии (по сравнению с биологическими средствами достижения тех же целей). Такое расточительство, разумеется, оправдано, так как у нас нет другого выхода и поскольку самые экономичные технические действия с точки зрения последующих поколений являются, как правило, неэкономичными.

С большой степенью вероятности можно утверждать, что биологическая эволюция не использовала все потенциальные пути саморазвития материи и что поэтому творческая мысль способна нащупать такой вариант самоорганизации, который на фоне биологической самоорганизации выглядит действительно оригинальным. Однако делать в ближайшем будущем главную ставку на подобные открытия было бы слишком рискованно. Гораздо реалистичнее та стратегия, которая предписывает идти по стопам живой природы, максимально концентрируя наши средства и усилия на познании ее тайн. Нынешняя «оригинальность» кибернетических устройств (по сравнению с живыми системами) в подавляющем большинстве случаев представляет собой не достоинство, а недостаток. Те же отдельные свойства кибернетических устройств, которые на первый взгляд кажутся оригинальными (как, например, быстродействие), при более обстоятельном рассмотрении уже не выглядят таковыми. Скорость распространения нервных импульсов в головном мозгу не может соперничать со скоростью распространения электрических импульсов в современной вычислительной машине, тем не менее мозг в принципе способен состязаться с машиной в скорости решения задач (об этом свидетельствует опыт феноменальных вычислителей, таких, как Морис Дагбер и другие). Компенсация в скорости может объясняться здесь малыми расстояниями между нейронами и переработкой информации, идущей одновременно по огромному множеству каналов.

Мы ни в малейшей степени не намерены принижать несомненно выдающиеся результаты, полученные кибернетикой к тому же за столь короткий срок. Мы хотим только подчеркнуть значение биологии, и, если так можно выразиться, биологического мышления в ходе дальнейшего развертывания научно-технической революции. Первые шаги бионики открывают в этом направлении поистине грандиозные перспективы технического прогресса. Но достижения бионики находятся в прямой зависимости от достижений биологических дисциплин.

Организация живой системы — ее надежность, экономичность, компактность, информационная емкость и другие свойства — еще очень и очень долгое время будет идеалом для технических устройств и направляющим стимулом их совершенствования.

Когда же говорят о несовершенстве живых систем (от представителей медико-биологических дисциплин это можно услышать гораздо чаще, чем от кибернетиков), то подобные высказывания имеют рациональный смысл лишь в том отношении, что мы еще не умеем достаточно эффективно управлять биологической организацией. «Если рассматривать человеческий мозг как моделирующую установку,— пишет Н. М. Амосов,— то окажется, что его познавательные способности довольно ограниченны» (Н. М. Амосов, 1963, стр. 33). И далее он выражает уверенность, что «машина может превзойти пределы, свойствен ные мозгу как моделирующей установке» (там же, стр. 34). Действительно, мозг можно рассматривать как моделирующую установку, но в каком смысле правомерно говорить о его «пределах»?

Не вдаваясь в подробное рассмотрение вопроса о соотношении возможностей мозга и машины (это будет сделано в главе 5), мы хотим подчеркнуть лишь то обстоятельство, что «пределы» эти относительны, носят исторический характер. Во все времена теоретики были склонны приписывать свою собственную историческую ограниченность нашему мозгу (нашей «природе»). Психологически понятно, что на оценки «пределов» оказывает сильное влияние степень личной или коллективной неудовлетворенности, сложный комплекс объективных и субъективных факторов данной эпохи, но, несмотря на колебания в весьма широком диапазоне, статистически средняя оценка имеет тенденцию к возрастанию в оптимистическую сторону. К тому же нужно иметь в виду, что эта средняя оценка должна относиться не к некоторому «среднему» мозгу. Критерием здесь должно быть, конечно, не среднее, а великое: мозг гения показывает нам, на что способен в принципе человеческий мозг. И в какой малой степени мы умеем использовать его потенциальные возможности!

Поэтому каждый новый шаг в познании закономерностей деятельности мозга и каждый достигнутый благодаря этому успех в практическом овладении (управлении) его деятельностью будет означать преодоление «предела». Нам кажется, что планирование развития научного познания должно учитывать в гораздо большей мере, чем это делается, следующую зависимость: уровень познания и овладения объективной действительностью в целом весьма существенно зависит от уровня познания и овладения человеком самим собой и прежде всего — своим мозгом как органом познания. Исторический опыт показывает, что для более полного овладения внешним миром человеку всегда недостает более полного овладения самим собой. На современном этапе развития науки эта зависимость стала обрисовываться достаточно четко, и есть основания полагать, что она будет усиливаться.

Отсюда вытекает возрастание роли во всем естественнонаучном комплексе тех дисциплин, которые имеют объектом своего исследования головной мозг, его отражательную и управляющую деятельность. Здесь должны быть соотнесены между собой три плоскости исследования: мозг в его отношении к организму, к самому себе (ибо он есть самоорганизующаяся система) и к внешнему миру.

Трудно перечислить все те отрасли современной науки, которые так или иначе вовлекаются в исследования головного мозга в указанных отношениях. Во всей своей совокупности и взаимопереходах они составляют поистине калейдоскопическую картину. Достигая максимальной концентрации в сфере биологии, они, с одной стороны, выходят далеко за ее пределы в области кибернетики, физики, химии, с другой,— вклиниваются в пределы социальных наук. Можно с уверенностью сказать, что мозг постепенно становится тем фокусом, в котором сосредоточиваются лучи естественнонаучной мысли.

Однако следует выделить те отрасли науки, которые наиболее ответственны за исследования мозга и к которым тяготеют все остальные отрасли, хотя бы в какой-то мере нацеленные на тот же объект. Это классические в данном отношении области науки — физиология и психология.

К физиологии непосредственно примыкают, а в ряде мест и сливаются с нею такие дисциплины, как биохимия, фармакология, различные ветви нейроморфологии (включая такие пограничные зоны, как нейрогистохимия и др.), клиническая медицина, кибернетика, биофизика и т. д. Но почти все эти дисциплины теми или иными своими сторонами прорастают и в психологию (это сопряжено также и с процессами дальнейшей внутренней дифференциации психологии, которые только намечаются). Сюда относятся, не говоря о кибернетике, психофармакология, психобиохимия (имеются в виду те отрасли биохимии, которые занимаются изучением психозов и эмоциональных расстройств, быстро нарастающее число работ по биохимии памяти и т. п.), психосоматическая проблематика в медицине, относящаяся частично к психиатрии, а частично к так называемой интернистской медицине, медицинская психология, психогигиена. Все эти отрасли в ряде мест соприкосновения настолько «плавно» переходят друг в друга, что разделить их не представляется возможным.

В последние десятилетия психология развивалась особенно бурно в прикладном направлении, что усиливало ее дифференциацию и связи с другими науками. В результате возник ряд довольно мощных отраслей знания, приобретших относительную самостоятельность. Это прежде всего социальная психология и инженерная психология. В интересующем нас плане особо следует выделить также нейропсихологию, возникшую на стыке традиционной психологии с нейроанатомией, нейрофизиологией, неврологией и нейрохирургией.

Важно подчеркнуть чрезвычайное многообразие содержания современной психологии, связанное с ее экспансией в другие области, и вместе с тем слабую упорядоченность этого содержания, столь типичное для нее сочетание определенности частных практических целей с общей теоретической неопределенностью. Но несмотря на это удельный вес психологии в системе научных знаний сильно возрос, что несомненно свидетельствует если не о ее решающих успехах, то об исключительной актуальности ее проблематики.

Разумеется, рассматривая связи физиологии и психологии с остальным комплексом наук, нельзя не видеть, что некоторые отрасли знания гораздо теснее связаны с физиологией, а не с психологией, и наоборот. Для того, чтобы подробно проанализировать этот вопрос, следует точно разграничить психологию и физиологию. Но такого рода разграничение оказывается в современных условиях очень сложной задачей, так как связано с необходимостью дать удовлетворительные определения категорий физиологического и психологического.

В чем сущность и специфика психических и физиологических явлений, как они соотносятся друг с другом? Анализ этих вопросов вплотную подводит нас к фундаментальной научной проблеме о связи психических явлений с деятельностью головного мозга. Именно в этой плоскости лежат основные вопросы современной науки и практики, связанные с овладением деятельностью мозга. И узловой пункт здесь составляет, по-нашему мнению, тот комплекс вопросов, который обычно называют психофизиологической проблемой.

Психофизиологическая проблема имеет давнюю историю, ей посвящено огромное число работ, вокруг нее не прекращаются острые дискуссии, однако говорить о каких-либо крупных успехах в ее решении было бы преждевременно. Но это означает, что нужно наращивать усилия в ее разработке. Продвижение в этом направлении оказало бы существенное воздействие на многие отрасли науки.

Важное значение в современных условиях приобретает разработка философских аспектов психофизиологической проблемы, логический анализ ее понятийного аппарата, исследование методологических вопросов физиологии и психологии. Только за последние годы этим вопросам был посвящен в марксистской литературе целый ряд монографий (Е. В. Шорохова, 1961; В. С. Тюхтин, 1963; В. В. Орлов, 1960, 1966 б; Г. Векилов, 1965 б; М. Могаvек, Е. Мепегt, 1965, и др.). Актуальность философского обсуждения психофизиологической проблемы и сопутствующих ей вопросов диктуется многими причинами. Прежде всего должно быть отмечено, что психофизиологическая проблема тесно связана с такими первостепенной важности теоретическими и практическими задачами, как проблема обучения, проблема интенсификаци творческого мышления, проблема моделирования функций головного мозга; она самым непосредственным образом включает в себя психосоматическую проблему в медицине, разработка которой определяет целостный подход к больному как личности. Таким образом философские исследования в области психофизиологической проблемы существенно затрагивают ряд других животрепещущих проблем современности и способны содействовать их освоению. Частной задачей такого рода исследований является широкое обобщение результатов соответствующих отраслей науки. Это имеет важное значение, поскольку подобные обобщения могут приобретать эвристические функции.

Нужно сказать, что такая работа сопряжена с огромными трудностями, особенно когда дело касается обобщения результатов, добытых в области медицинских и биологических дисциплин, развитие которых (в смысле роста количества публикаций) идет исключительно быстрыми темпами.На современном этапе область медицинских и биологических дисциплин образует поистине бескрайний эмпирический океан, уровень которого быстро повышается, и строящиеся теоретические возвышения то и дело скрываются под водой.

Резкое отставание теоретического упорядочения от накопления эмпирической информации таит в себе серьезную угрозу снижения эффективности научной работы.

Разрешение этого противоречия можно было бы искать на пути разделения труда экспериментатора и теоретика (как это в ряде случаев имеет место в физике), в образовании, например, профессии физиолога-теоретика. Но возникает вопрос, каковы должны быть «орудия труда» физиолога-теоретика, если он в подавляющем числе случаев лишен возможности использовать математический аппарат? Ответ на этот вопрос пока еще недостаточно ясен. Но развитие физиологии и ее внутренние противоречия показывают, что потребность в такой профессии будет усиливаться. В обязанности физиолога-теоретика должно входить не только обобщение основных результатов и систематизация эмпирического материала, но и разработка вопросов логики и методологии исследования в своей области, постоянное обозрение основных связей с другими дисциплинами, разработка стратегии познания главных физиологических объектов, включающая рациональное планирование. Современные условия развития крупных отраслей науки настоятельно требуют специальной теоретической работы, которая бы непрерывно держала в поле внимания и контролировала целое.

Указанная потребность частично реализуется, причем в самых разных формах. Сюда относятся прежде всего деятельность планирующих научных органов, работы по общим вопросам науки, принадлежащие перу выдающихся ученых, быстрый рост в последнее время числа и значения обзорных работ, в которых дается анализ состояния определенных отраслей знания.

Этим же целям прямо или косвенно может служить и философское обсуждение проблем науки, если только оно ведется достаточно квалифицированно. Но в этом случае оно должно опираться не только на понимание теоретических вопросов, но и на хорошее знание эмпирического материала в многочисленных отраслях науки, как этого, например, требует обсуждение психофизиологической проблемы. Философ обязан вторгаться во все эти многочисленные отрасли знания, рискуя навлечь на себя упреки в дилетантизме. Но может быть не стоит слишком страшиться упреков в дилетантстве, пытаясь при нынешнем положении дел способствовать разработке проблем, образующихся на стыках целого ряда наук? Шлимана заслуженно называли дилетантом, но он открыл Трою. Мы, конечно, далеки от того, чтобы оправдывать дилетантизм; мы выступаем только против той деликатной формы лености мысли, которая оправдывает свою пассивность и боязнь вторжения в синтетические проблемы чрезвычайной разветвленностью современной системы знания.

Актуальность исследования психофизиологической проблемы обусловлена также необходимостью дальнейшей разработки проблемы материи и сознания в марксистской философии. Многосторонний анализ психофизиологической проблемы способен дать ценный материал для философских обобщений и конкретизации целого ряда категорий диалектического материализма, для борьбы против идеалистических и упрощенческих тенденций в современном естествознании и критики буржуазной философии.

Нейродинамическая интерпретация психических явлений есть важный ключ к эффективному управлению ими. Овладение этим ключом — одна из величайших задач науки.

В конце прошлого века Э. Дюбуа-Реймон, перечисляя те загадки природы, которые останутся для нас навсегда неразрешимыми, относил к ним и психофизиологическую проблему. Он высказал и отстаивал убеждение, что «сознание не только при теперешнем состоянии нашего познания не может быть объяснено из его материальных условий, но что оно по самой природе вещей из этих условий никогда не будет объяснено. Противоположное мнение, что не следует терять надежды на то, что сознание может быть определено из его материальных условий, что такое объяснение станет доступным для человеческого ума спустя столетия или тысячелетия, есть мнение ложное» (Е. Du Bois Reymond, 1891, S. 35).

Такого рода агностическую позицию занимает и в настоящее время ряд крупных ученых. Выдающийся физик Э. Шредингер, говоря о том, что некоторые нервные процессы сопровождаются субъективными явлениями,, считает, что «природа этого параллелизма лежит в стороне от области естественных наук и, весьма возможно, за пределами всяческого человеческого понимания» (Э. Шредингер, 1947, стр. 21). Крайне пессимистично оценивает перспективы разрешения психофизиологической проблемы известный нейрофизиолог П. Бремер (Р. Вгеmег, 1953, р. 505). И этот перечень можно было бы продолжить. Подобная позиция ряда современных ученых Запада обусловливается не столько объективными основаниями, сколько ложными мировоззренческими и методологическими установками. Все это лишний раз свидетельствует об актуальности философского анализа психофизиологической проблемы, о необходимости глубокого диалектико-материалистического обоснования главных направлений ее разработки, что должно стимулировать и концентрировать усилия научной мысли на ее разрешении.

Мы полностью разделяем в этом вопросе точку зрения И. П. Павлова, который писал: «Наступает и наступит: осуществится естественное и неизбежное сближение и, наконец, слитие психологического с физиологическим, субъективного с объективным — решится фактически вопрос, так долго тревоживший человеческую мысль. И всяческое дальнейшее способствование этому слитию есть большая задача ближайшего будущего науки» (И. П. Павлов, 1951а, стр. 342).

Проблема «сознание и мозг» относится к числу тех многогранных проблем науки, которые так или иначе связаны со всем целостным и динамичным контекстом современной познавательной и практической деятельности. И эта проблема, как, пожалуй, ни одна другая, проливает свет на внутреннюю связность системы научного познания в целом, объединяющей в себе естественные, технические, математические и общественные дисциплины; она побуждает обращать внимание на те, пока еще слабые или едва различимые связи внутри этой системы, которые обещают стать весьма существенными и привести со временем к ее глобальным преобразованиям.

Наука второй половины двадцатого века начинает все чаще и пристальнее всматриваться в самоё себя, обнаруживая во всех своих фундаментальных проблемах человеческий аспект. Иными словами, современное научное познание демонстрирует возрастающую рефлексивность, т. е. наряду с обращенностью к своим традиционным объектам также и обращенность к самому себе. Это проявляется в разных формах и разных планах. Как показывает опыт наиболее зрелых научных дисциплин, в особенности физики, успехи познания объекта оказываются в прямой зависимости от успехов теоретического освоения тех познавательных средств, с помощью которых изучается данный объект. В этом смысле степень рефлексивности выступает показателем зрелости научной дисциплины. Если же мы возьмем не какую-нибудь отдельную дисциплину, а научное познание в целом, то увидим, что в этом плане вырисовывается зависимость уровня познания действительности вообще от уровня познания человека и человеческого общества.

В конечном итоге проблема «сознание и мозг» — это одна из наиболее значимых областей проблемы человека. Исследования психики в связи с деятельностью головного мозга и использование результатов этих исследований будут оказывать мощное обратное влияние на ход познания и общественной практики. Эта существенная зависимость начинает осознаваться наиболее дальновидными естествоиспытателями. «Человек, глубоко познав самого себя, детально изучив устройство своего мозга и законы мышления, будет активно воздействовать на самого себя,— пишет В. И. Сифоров,— и эта обратная связь на некотором этапе, возможно, приведет к качественному скачку в его развитии и появлению новых форм движения материи, более высоких и качественно отличных от всех ныне существующих» (В. И. Сифоров, 1963, стр. 95).

Вопреки крайне пессимистическим взглядам некоторых западных теоретиков, уподобляющих проблему «сознание и мозг» проблеме квадратуры круга (Н. Kuhlenbeck, 1957), достижения науки внушают уверенность в том, что исследование высших форм деятельности головного мозга будет идти в быстро нарастающем темпе.

Нельзя не видеть, что исследования психики в связи с деятельностью мозга влекут за собой социальные проблемы. Человечество не раз уже имело возможность по достоинству оценить социальные последствия развития естественных и технических наук. Но даже результаты таких эпохальных завоеваний науки, как использование внутриядерной энергии и выход человека в космическое пространство не смогут идти в сравнение с теми масштабами социальных последствий, которые повлекут за собой успехи в расшифровке нейродинамических эквивалентов психических явлений.

Всякая крупная победа человека над силами природы и над своей собственной природой оплачивается высокой ценой. Но человеческая мысль, обратившаяся к изучению своего органа — головного мозга, не может остановиться или быть остановленной на полпути. На этом необозримом пути человечество ждут глубокие прогрессивные преобразования. И мы должны быть уверены в том, что результаты исследований психики и деятельности головного мозга будут все шире использоваться, на благо человека, в целях всестороннего гармонического развития личности.