Восприятие как феномен субъективной реальности

№5-1,

Философские науки

Проблемы чувственного отображения представляют первостепенный философский интерес, так как непосредственно связаны с осмыслением фундаментальных вопросов о реальности и познании. Поэтому обсуждение методологических аспектов современных психологических исследований перцептивных процессов весьма актуально.

Похожие материалы

Проблемы чувственного отображения представляют первостепенный философский интерес, так как непосредственно связаны с осмыслением фундаментальных вопросов о реальности и познании. Поэтому обсуждение методологических аспектов современных психологических исследований перцептивных процессов весьма актуально.

В содержательной монографии проф. В.А. Барабанщикова «Восприятие и событие» (М., 2002) освещен широкий круг вопросов относящихся к данной проблематике. Систематизируя и обобщая многоплановые исследования перцептивных процессов, сопоставляя имеющиеся данные с собственными результатами, автор уделяет много внимания именно теоретико-методологическим аспектам этих исследований. Он стремится преодолеть противоречия и нестыковки между различными традиционными подходами к изучению восприятия, которые обычно акцентируют либо его результативный либо его процессуальный аспект, не учитывают в должной мере связь перцептивных актов с поведением, интересами, потребностями, способностями и другими личностными свойствами. В результате, ставится задача создания интегральной концепции, которая именуется «онтологическим направлением» в изучении восприятия. Этим подчеркивается, что восприятие есть не только когнитивное содержание, но событие жиз-недеятельности.

Указанная задача решается на основе системно-генетического подхода. Именно такой подход, по убеждению автора, способен обеспечить адекватные методологические условия для продуктивных исследований перцептивных процессов.

Предлагаемый способ теоретизирования является весьма распространенным среди психологов, он, если так можно выразиться, обусловлен бихевиорально-деятельностной парадигмой, которая служит основанием для исследовательских программ, предполагающих психологические объяснения функционалистского типа. С такой позиции успешно решаются многие задачи, связанные с научением, поведением, когнитивными процессами, в том числе касающиеся и восприятия. Методологические рекомендации В. А. Барабанщикова, подчеркивающие такие принципы как целостность, системность, развитие и др., не могут вызывать возражений, могут считаться общепринятыми. Поэтому в дальнейшем я коснусь ряда вопросов, которые остро ставятся в последнее время, имеют первостепенное значение для дальнейших исследований восприятия, требуют существенного расширения нашего теоретического горизонта, новых концептуальных подходов. Кроме того, важна и обратная связь – значение современных исследований восприятия для разработки собственно философских, эпистемологических проблем.

1. Теоретические и экспериментальные подходы, базирующиеся на указанной выше парадигме, оставляют в тени само качество субъективной реальности, присущее всякому восприятию. Некоторые подходы такого типа вообще стремятся редуцировать это качество (к физическим, физиологическим процессам, поведению, когнитивному содержанию), другие учитывают его, но не располагают достаточными средствами, чтобы сделать его специальным предметом исследования и объяснения или считают возможным абстрагироваться от него (что при решении некоторых классов задач вполне оправдано). Между тем качество субъективной реальности составляет наиболее интересный и наиболее трудный аспект объяснения перцептивного акта. Оно обозначается в современной литературе разными способами: «субъективный опыт», «субъективное переживание», «интроспективно доступное феноменальное состояние», «квалиа» и др. Последнее наименование широко употребляется представителями аналитической философии именно в целях объяснения чувственных отображений. В «Стэнфордской философской энциклопедии» опубликована обзорная статья «Квалиа», содержащая обширную библиографии по данной теме. В ней подчеркивается, что вопрос о «квалиа» «является центральным для основательного понимания природы сознания». И это можно целиком отнести к пониманию восприятия.

2. «Квалиа» представляет различные виды и уровни субъективных переживаний, прежде всего в области сенсорных и перцептивных процессов. Базисный уровень «квалиа» связан с сенсорными модальностями. Тут проблема выступает со всей очевидностью. Что такое переживание запаха, сладкого, красного, громкого, твердого, тёплого? Что такое переживание боли, голода, жажды, головокружения и т.д.? Здесь нет возможности рассматривать проблему «первичных» и «вторичных» качеств, хотя она сохраняет высокую актуальность, так как ставит фундаментальную гносеологическую задачу объяснения связи (соответствия) содержания ощущений с теми свойствами, факторами внешней действительности, которые их вызывают.

Остановлюсь кратко на понятии сенсорной модальности. Оно выражает способ и вид дискретизации живой системой континуума физической реальности, выделения тех ее параметров, свойств, групп элементов, которые существенны для выживания. Разрешающая способность дискретизации зависит от уровня развития живой системы, достигнутого в процессе эволюции. Этим и определяется для живого существа, обладающего психикой, его «внешний мир», характер его структурирования, формы предметности (можно представить различие между «внешним миром» дождевого червя и, скажем, полевой мыши или – тем более – обезьяны). Определенная модальность (зрительная, слуховая, обонятельная и т.д.) не редуцируема к другим. Отсутствие, например, зрительных ощущений не может быть полностью компенсировано иными видами ощущений. Соответственно, в существенной степени изменяется содержание «внешнего мира».

Говоря о чувственных модальностях, важно уделить специальное внимание тем из них, которые представляют отображения внутренних процессов в организме. Они весьма разнообразны (боль, чувства голода, жажды, различные двигательные, соматические ощущения). Естественно, что самоорганизующаяся система, каковой является высокоразвитый организм, постоянно связывает акт отображения внешней действительности с отображением своих внутренних состояний; более того, адекватное отображение внутрисистемных процессов и управление ими является необходимым условием эффективных отображений и действий во внешней среде. Поэтому всякое восприятие внешних явлений полимодально, по крайней мере, в том смысле, что оно всегда включает в той или иной степени чувственные отображения внутренних процессов.

3. Восприятие является результатом перцептивного синтеза, который объединяет сенсорную и иную информацию из многих источников. На мой взгляд, можно выделить три специфических плана или, лучше сказать, три уровня перцептивного синтеза. Кратко рассмотрим их на примере зрительного восприятия.

(1) В случае зрительного восприятия возникает сложная структура, включающая не только информацию по каналу зрительного анализатора; ее необходимыми компонентами являются соматические, двигательные, вестибулярные ощущения. Особенно важна сенсорная информация о движенииях глаз, об изменениях в положении тела, в отдельных мышцах, суставах, органах дыхания. Эта информация, несмотря на свое значение, лишь в малой степени входит в поле осознания, носит в большинстве случаев арефлексивный характер. Как показывают экспериментальные данные и медицинский опыт одно нарушение вестибулярных ощущений, отображающих положение тела и его частей в пространстве, ведет к искажению зрительного восприятия. Построение предметного образа зависит от синтеза ощущений, адекватно отображающих собственную телесную организацию индивида. Сенсорная дезинтеграция на этом уровне влечет распад образа, либо его существенные искажения.

Патологические нарушения синтеза соматических, двигательных и вестибулярных ощущений позволяют выявить (на основе самоотчетов больных) чрезвычайную сложность структурной организации зрительного восприятия и – более узко – сложность реализации самой «изобразительной» функции в ее динамике. Далее я привожу слова А.А. Меграбяна из его книги «Деперсонализация», ставшей уже классической: «Что же мы обнаружим на воображаемом «экране» восприятий таких больных? Чаще всего нарушаются изображения предметов в пространственном и временном отношениях: стереоскопичность, рельефность образов теряется, все воспринимается в одной плоскости в виде зеркальной картины. Образы предметов и людей отдаляются, сильно уменьшаясь в размерах, или приближаются, иногда увеличиваясь до огромных размеров, иногда они умножаются в числе. Наблюдаются также искажения внешней формы предметов и людей, скорость их движения в пространстве: стены, полы, предметы кажутся искривленными, обезображенными, все колеблется, рушится, лезет в глаза, всё кажется в бурном движении. Иногда наоборот, предметы и люди кажутся неподвижными, застывшими, безжизненными» (А.А. Меграбян. Деперсонализация. Ереван, 1962, с.238). Мы видим, что восприятие «двумерно»: адекватное чувственное отображение внешних объектов в существенной степени предполагает адекватное чувственное отображение внутренних процессов в самом организме и его органах.

(2) Следующий уровень перцептивного синтеза связан с включенностью в него системы Я и, следовательно, с процессами осознавания и понимания содержания зрительного восприятия. Собственно, при этом восприятие и выступает как обладающее развитым качеством субъективной реальности. В норме восприятие субъективно переживается как принадлежащее данному Я, которое способно вместе с тем управлять им в определенных пределах. Здесь налицо более высокие (по сравнению с сенсорным) уровни перцептивного синтеза, включающие роль внимания, мотивации, памяти, индивидуального опыта (что хорошо показано в упомянутой выше монографии В. А. Барабанщикова).

Особенность этого уровня четко проявляется в патологических случаях, когда при полной сохранности зрительного образа, больной переживает его чуждым («не принадлежащим мне»), навязанным (кем-то, чем-то) или испытывает чувство его недостоверности, нереальности. Это убедительно демонстрируют два типа расстройств перцептивных функций: а) нарушение изображения при наличии сохранности акта узнавания (Я как бы «реставрирует» нарушенные свойства образа и производит операцию идентификации); б) сохранность изображения при нарушении акта узнавания. Здесь видно, что восприятие не только образ предмета, но и «узнавание» его, понимание содержания образа (без чего восприятие теряет смысл); но узнавание – это функция более высокого порядка в системе перцептивного синтеза.

При таком нарушении в системе Я, которое именуется деперсонализацией, наблюдаются, как правило, и феномены дереализации, в частности, аномалии в зрительных восприятиях внешнего окружения и собственного тела. (Широкий спектр взаимообусловленности изменений в системе Я и в собственной телесности рассматривается в специальной психологической литературе. См., например: Е.Т. Соколова, В.В. Николаева. Особенности личности при пограничных расстройствах и соматических заболеваниях. М., 1995).

Всё это подтверждает фундаментальную взаимозависимость иноотображения и самоотображения. Выступая на уровне сенсорного синтеза, она определяет и функционирование системы Я (в частности, в актах восприятия). Эта фундаментальная взаимозависимость представляет необходимое свойство самоорганизующейся системы, и она присуща функционированию психики.

Всякое явление субъективной реальности (в их числе восприятие) есть одновременно отображение некоторого объекта и вместе с тем самого себя; здесь также обнаруживается взаимозависимость регистров иноотображения и самоотображения, взаимозависимость, которая осуществляется как в оперативном, так и в содержательном плане; при этом объектом иноотображения может быть как внешний предмет, собственная телесность, так и собственная мысль (см. подробнее: Д.И. Дубровский. Гносеология субъективной реальности: к постановке проблемы // Эпистемология и философия науки, 2004, № 2). На мой взгляд, это положение способно играть важную методологическую роль в современных разработках проблематики восприятия.

(3) Третий уровень перцептивного синтеза представляет процесс категоризации восприятия. Это означает включенность речеоформления данного восприятия, использование надличностной по своему статусу системы языка. Здесь мы сталкиваемся с двумя важными для эпистемологии вопросами: а) о характере лингвистической оформленности явлений субъективной реальности (в нашем случае – зрительных восприятий), и б) о теоретической нагруженности эмпирических данных (представленных в виде зрительных восприятий). Эти взаимосвязанные вопросы широко обсуждались в последние десятилетия в рамках аналитической философии. Не имея возможности их специально рассматривать, я ограничусь лишь несколькими соображениями, существенными для нашей темы.

Само выделение третьего уровня свидетельствует о признании реальности невербализованных, а также слабо или частично вербализованных пластов чувственных отображений и мыслительных процессов (что подтверждается анализом разных видов творческой деятельности – поэтической, математической, технической и т.д.). Такое признание противостоит позиции Виттгенштейна, логических бихевиористов, многих представителей аналитической философии. Последние, как известно, отрицали возможность несловесной мысли, решительно отвергали «Миф непосредственно данного» (У. Селларс, П. Фейерабенд и др.). Некоторые из них чрезмерно преувеличивали феномен теоретической нагруженности эмпирических данных, причем настолько, что эмпирическое знание лишалось малейшей автономности, а это неизбежно приводило к неустранимым противоречиям в соответствующих эпистемологических концепциях (не говоря уже о разладе с опытом развития науки).

Это касается и такого вида эмпирических знаний как знание о переживании собственных явлений субъективной реальности. В чем особенность моего знания о моем зрительном восприятии, протекающем в данном интервале? Можно ли утверждать, что оно изначально вербализовано и что оно изначально теоретически нагружено? Рассмотрим эти вопросы.

Ключевым пунктом является первая часть вопроса. Если мое знание о моем восприятии изначально вербализовано, то можно считать, что оно в какой-то мере и теоретически нагружено, ибо тогда содержание восприятия в главных чертах определяется значением соответствующего слова. Однако есть основания полагать, что восприятие не является изначально вербализованным (по крайней мере – во всех случаях). Перцептивный синтез, создающий восприятие, есть процесс, протекающий согласно данным А.М.Иваницкого в интервале 180-200 мсек. Субъективное переживание образа возникает в конце этого интервала, в то время как его вербализованность может наступить не ранее чем через 300 мсек (см.: А.М. Иваницкий. Естественные науки и проблема сознания // Вестник Российской Академии Наук, 2004, т.74, № 8).

Можно привести и ряд психологических доводов. В экстремальной ситуации восприятие угрозы вызывает мгновенную спасительную реакцию. Скорее всего, вербализация восприятия тут была бы гибельной. Это подтверждается и повседневным опытом вождения автомашины, когда мы «не успеваем» словесно оформить наши быстрые восприятия, но успеваем совершить необходимые действия. Языковая система слишком громоздка, ригидна, слишком «медленно действует», чтобы поспевать за динамикой восприятий и оформлять ее гибкое, текучее, быстро меняющееся, недостаточно определенное в языковом плане содержание. Вербализованность текущего восприятия является лишь одной из форм его существования и функционирования в когнитивных, коммуникативных, поведенческих актах.

И еще один довод. У высших животных, например собак, имеются сложные зрительные восприятия, не уступающие нашим, и они выполняют, как и у нас, когнитивную, коммуникативную и поведенческую функции при полном отсутствии вербализации. Эта аналогия не столь уж поверхностна, ибо у животных также есть субъективная реальность и ее сопоставление с человеческой способно служить для более глубокого исследования последней.

Но если восприятие не всегда вербализовано, то оно, по крайней мере, не всегда теоретически нагружено. Это свидетельствует о том, что «непосредственно данное» вовсе не является «мифом», представляет собой неустранимое «измерение» всякого явления субъективной реальности, так как в нем всегда дано одновременное отображение некоторого объекта и самого себя. Я знаю, что вижу сейчас изображение на экране моего компьютера, но одновременно знаю, что именно Я вижу это изображение, что это мое восприятие. Знание такого рода в первой своей фазе, т.е. до его намереной рефлексии, невербализовано, является, как его называют, «прямым», «мгновенным», оно существует слитно с содержанием зрительного восприятия, отображающего определенный внешний объект, хотя и не входит в это когнитивное содержание, не является его частью (но от него, как свидетельствуют отмеченные выше данные патологии, зависит целостность восприятия и его нормальное функционирование). Это во многом напоминает феномен «молчаливого знания», описанный и проанализированный в замечательной книге М. Поляни «Личностное знание».

Знания в форме данных непосредственного самоотображения (представленные интроспективно) составляют неустранимый эмпирический базис теоретических разработок проблемы сознания. Попытки перечеркнуть этот базис, мягко выражаясь, несерьезны. Это – чисто физикалистский ход мысли с заметным налетом параноидальности. Как будто у нас есть другие основания знать и чувствовать, что мы живем и что мы мыслим! Как будто отчеты от третьего лица имеют какой-то другой первоисточник кроме отчетов от первого лица! Вопрос в том, как совершается переход к отчетам от третьего лица (как достигается интерсубъективная форма знания). Здесь, на мой взгляд, множество пробелов, которые камуфлируются привычными философскими клише. И прежде всего это касается понимания отчетов от первого лица.

Отчет от первого лица совершается в двух формах: для себя и для других. Понятно, что отчету для других предшествует отчет для себя. Эта фаза всегда содержит невербализованный (а, может, быть отчасти и вообще невербализуемый!) компонент, который лишь в следующем интервале приобретает лингвистическое оформление. Вместе с тем последнее, как правило, сохраняет аспект проблематичности, так как может быть выражено лучше, правильнее, точнее. Отчет от первого лица для других отрабатывается в ходе аутокоммуникации, в процессе которой уточняется категоризация восприятия, достигается его удовлетворительное языковое оформление.

Когда речь идет о зрительном восприятии, то надо учитывать, что отображение в нем внешнего объекта обладает высокой степенью инвариантности для разных субъектов, выработанной в ходе эволюции. Это и служит основанием его интерсубъективности. Динамическая структура зрительного восприятия несет в себе не только когнитивное содержание, но и, так сказать, «веровательный механизм», который санкционирует адекватность восприятия и, следовательно, реальность воспринимаемого объекта. Именно это обстоятельство, т.е. отшлифованная в процессе эволюции способность зрительного восприятия сохранять жизненно необходимую надежность и адекватность в отображении внешних объектов, служит подтверждением относительной автономности эмпирического знания, в том числе и знания, связанного с самоотображением самих психических состояний.

В силу всего этого, оценивая содержание нашего зрительного восприятия, мы легко достигаем интерсубъективности, легко переходим к утверждениям от третьего лица. Но во многих других случаях внешней коммуникации такой переход таит в себе поспешность, недостаточную обоснованность, порождая феномен квазипонимания. Во всяком случае знание индивида о собственных субъективных переживаниях и их понимание, с одной стороны, и его знание о субъективных переживаниях другого человека (и понимании им этих переживаний), с другой стороны, в эпистемологическом плане существенно различаются. Суждения о явлениях субъективной реальности другого производятся от третьего лица, но всегда первым лицом, а постольку неизбежно несут в себе форму утверждения от первого лица.

Это принципиальное положение, содержащее момент парадоксальности, затушевывается сторонниками редукционистского подхода к проблеме сознания или просто отбрасывается как выражающее якобы иллюзию, кажимость и т.п. Вот показательный пример: «Хотя нам и кажется, что мы воспринимаем наши собственные ментальные состояния прямо (непосредственно), это прямое восприятие является иллюзией. На самом деле, наше знание о себе, как и наше знание о других, является результатом теории, и оно зависит в такой же мере от нашего опыта о других, как от нашего опыта о себе» (A.Gopnik and A. Meltzoff. Mind, Body and Persons: Young Children’s Understanding of the Self and Others as Reflected in Imitation and Theory of Mind Research // S. Parker, R. Mitchell and M.Boccia (eds.). Self-awareness in Animals and Humans. New York: Cambridge Univ. Press, 1994, р.168).

Такого рода теории самоосознавания, «чтения собственных ментальных состояний» неоднократно предлагались представителями редукционистского крыла современной аналитической философии и являли собой различные версии того основного концептуального построения, которое называют «Теория теории» (сокращенно – «ТТ»). Суть ее в том, что получение знания о собственных ментальных состояниях есть результат теоретически-опосредованного процесса, выражаемого в высказываниях от третьего лица. Это предполагает в качестве основы общую теорию ментального, которая призвана описывать и объяснять ментальные явления другого человека (а объяснения и предсказания такого рода опираются на информацию о его поведении, его окружении, памяти, диспозициях, верованиях, т.е. в соответствии с установками логического бихевиоризма). Далее постулируется некий параллелизм в описаниях и объяснениях ментальных явлений у другого и у себя. А отсюда уже выводится объяснение того, каким образом мы получаем знания о собственных ментальных состояниях, т.е. второе теоретическое построение («ТТ»).

Подобные теоретические конструкции грешат тем, что заведомо исключают из класса эмпирических знаний (фактических данных) все отчеты от первого лица. Это перечеркивает не только базис обыденной практики, но и важнейшие положения медицины, юриспруденции, не говоря уже о гуманитарном знании. Разве ваша сильная головная боль, которую вы сейчас испытываете, не является для вас и для врача, к которому вы обратились, существенным фактом? А как быть с показаниями очевидца террористического акта, которые тщательно фиксирует следователь?

Для сторонников указанных конструкций в качестве эмпирических данных, которые способны подтверждать или опровергать теоретические положения (и предположения), выступают лишь отчеты от третьего лица. Но тем самым, как отмечалось выше, они лишают себя возможности адекватного описания и объяснения реальных явлений субъективной реальности, действительных процессов самоотображения. Если речь идет о знании собственных ментальных состояний, то как можно исключать из класса эмпирических данных «первичные» самовосприятия и самоотчеты (например, тот несомненный для меня и вас факт, что переживаемый мной в данный момент образ-воспоминание непосредственно доступен сейчас только мне, а другому нет). Конечно, подобные «первичные» данные могут быть сомнительными, неопределенными, ложными, но ведь то же самое можно утверждать о многих отчетах от третьего лица.

В последние годы в аналитической философии усилились антиредукционистские тенденции. Это выражается и в критическом отношении к «ТТ». Подробный анализ указанной теории содержится в ряде работ, среди которых хотелось бы выделить обширную статью Ш. Николс и Ст. Стич, специально посвященную критическому разбору основных версий «ТТ» (Shaun Nichols and Stephen Stich. How to read your own mind: a cognitive theory of Self-consciousness // Consciousness. New philosophical perspectives. Ed. By Q. Smith and A. Jokic.Oxford University Press, Oxford – New York, 2003). Авторы убедительно показывают концептуальные изъяны «ТТ» (обусловленные неадекватным исходным описанием ментальных состояний, игнорированием феномена «привилегированного доступа» к собственным метальным состояниям, некорректным описанием соотношения, взаимообусловленности отчетов от первого лица и от третьего лица и др.).

Не вызывает сомнения, что наше знание о собственных ментальных состояний и о ментальных состояниях других, как сказано в приведенной выше цитате, «зависит в такой же мере от нашего опыта о других, как от нашего опыта о себе». Но какова эта мера? Сторонники «ТТ» в силу своих исходных посылок фактически выводят «опыт о себе» из «опыта о других», постулируя для этого их «параллелизм», что необоснованно. Как полагают Ш. Николс и Ст. Стич, процесс самоосознавания обеспечивается специальным механизмом самоотображения («self-monitoring mechanism»), который связан с «блоком уверенностей» и «блоком желаний» и регулирует всякий сознательный акт (см. там же, с. 169 – 175). Действие этого механизма отчетливо проявляется в случае восприятий. Содержание восприятия регулируется указанными «блоками», которые представляют собой эмпирические обобщения прошлого опыта, и процесс самоосознавания выступает тут в качестве контролирующего фактора адекватности содержания восприятия.

На мой взгляд, такой подход заслуживает внимания и поддержки, особенно в плане критики редукционистской, по существу, «ТТ». Разумеется, категоризация восприятия предполагает определенную классификацию, выбор и идентификацию, следовательно, некоторое общее основание. Но такое основание является результатом эмпирического обобщения, а вовсе не теоретическим регулятивом. Это важно подчеркнуть, имея в виду фундаментальную роль вероятностной оценки и вероятностного прогнозирования (Н. А. Бернштейн) в процессах восприятия и деятельности. Категоризация – вероятностный эмпирический процесс, не исключающий ошибки, иллюзии, а в патологических случаях грубые дисфункции (в частности, галлюцинации).

4. Хотелось бы кратко остановится еще на одном трудном вопросе, который обычно возникает, когда мы пытаемся объяснить зрительное восприятие в качестве субъективного образа предмета. Убеждение, что зрительный образ предмета, воспринимаемого в данный момент, является его копийным отображением, лежит в основе повседневной практики. Нет сомнения, что это мой образ, что он находится во мне. Но непонятно, как и поче му я способен его переживать. Известно, что информация о воспринимаемом предмете кодируется зрительными и другими отделами головного мозга в виде сложной нейродинамической системы, но она ни в коей мере не является образом предмета. Как же тогда возможно субъективное переживание образа, если в нашем мозгу его нет? Пытаясь ответить на этот вопрос, некоторые физиологи постулировали наличие химических копий предмета в клетках головного мозга, а отдельные психологи и философы сводили образ к микродвижениям глаз в процессе восприятия. Несостоятельность подобных объяснений очевидна. Даже если допустить наличие такого материального дубликата образа в мозгу, то нужен еще и гомункулус, способный рассматривать его и зеркально дублировать. Но опять остаются вопросы: где и как (эта тема подробно обсуждалась мной в книге «Информация, сознание, мозг»,М.,1980, с. 129 - 143).

Здесь необходим иной подход. Обычно различают чувственные образы и чувственные знаки. Например, ощущения красного, сладкого, боли и т.п. являются знаками, а не образами, хотя способны нести организму важную информацию. Для успешности некоторых актов поведения достаточна информация в виде знака, фиксирующая лишь одну черту сложного объекта либо абстрактно маркирующая его. Но в чувственных отображениях у высших животных, совершающих сложные действия, превалируют образы. Психический образ – не только способ отображения, но одновременно и средство управления. Он представляет собой синтез многих ощущений. Это – чрезвычайно удобный, экономичный и целесообразный способ «сжатия» информации и «упаковки» обширной и разнообразной информации в одной целостной структуре (гештальте), что позволяет оперативно использовать ее в целях решения поведенческих и других задач.

Но когда мы говорим о психическом образе, то наиболее существенная и загадочная его черта состоит не в содержании и форме воплощения образа (фотография, скульптурное изображение и т.п.), а в способе представленности его для самоорганизующейся системы. Подавляющее боль-шинство информационных процессов в нашем организме протекают, как выражаются некоторые философы, «в темноте», не представлены для нас в форме явлений субъективной реальности. Тот факт, что зрительное восприятие представлено мне именно в такой форме указывает на специфическую организацию этого информационного процесса. Чтобы приблизится к пониманию данной специфики можно, на мой взгляд, использовать следующую объяснительную схему.

Восприятие есть информация о данном объекте. Эта информация (как определенное содержание, как образ предмета) воплощена в мозговой нейродинамической системе, которая является ее кодом. Последний по своим элементным и структурным свойствам не имеет ничего общего с образом предмета (как практически всякий код не находится в отношении подобия, структурного сходства с тем «содержанием», которое он несет в себе; это обусловлено принципом инвариантности информации по отношению к физическим свойствам ее носителя: одна и та же информация может кодироваться по разному). Информация необходимо воплощена в своем носителе, а это означает, что она существует лишь в определенной кодовой форме. Подчеркну еще раз: информация всегда кодирована, не существует вне своего кодового воплощения. При этом все коды делятся на два класса: «естественные» и «чуждые». Информация в форме «естественного» кода непосредственно доступна, «понятна» самоорганизующейся системе, не требует операции декодирования, может быть сразу использована для целей управления (состав, организация слова «дом» для русскоязычного человека являются как бы прозрачными, сразу раскрывающими его значение). Наоборот, информация, представленная в форме «чуждого» кода, чтобы стать доступной, «понятной», чтобы стать фактором управления, должна подвергнуться специальной операции декодирования. Но декодирование означает не что иное, как перекодирование «чуждого» кода в «естественный». Содержание восприятия (как и другие явления субъективной реальности) есть информация, представленная в форме мозгового «естественного» кода и потому она дана нам непосредственно, сразу открыта. Отсюда та кардинальная особенность человеческой психики, что в явлениях субъективной реальности информация дана нам в «чистом» виде – в том смысле, что ее мозговой носитель (код) для нас как бы элиминирован, мы ничего не знаем, не чувствуем, что происходит в нашем мозгу, когда мы видим что-то или думаем о чем-либо, хотя в действительности там совершаются сложные кодовые преобразования (надо добавить, что нам дана не только способность иметь информацию в «чистом» виде, но и способность оперировать ею в весьма широком диапазоне). Есть основания предполагать, что «естественный» код, непосредственно открывающий нам содержание восприятия, формируется на высоком уровне мозговой самоорганизации (на уровне мозговой эго-системы), проходя ряд этапов декодирования. Но это требует специальных исследований. Здесь важно было наметить лишь подходы к объяснению образа в качестве явления субъективной реальности.