Илья Романович Пригожин

№1-1,

технические науки

Встретился я с Пригожиным, когда по приглашению Международного Сольвеевского Института Физики и Химии приехал в Брюссель в командировку. Цель командировки была для тех лет весьма необычна: я был приглашен представлять Санкт-Петербург в Евро-Российском научном проекте, который предполагалось финансировать за счет Еврокомиссии. Было это, насколько я помню, в 1992 году. К тому времени Пригожин уже много лет занимал должность директора Сольвеевского института и, конечно, имел огромное влияние в Еврокомиссии. Собственно, организовать Евро-Российское сотрудничество с главной целью – помочь российским ученым выжить в непростое для них время – это была его идея. В сотрудничестве также предполагалось участие ученых из Москвы и Нижнего Новгорода

Похожие материалы

Встретился я с Пригожиным, когда по приглашению Международного Сольвеевского Института Физики и Химии приехал в Брюссель в командировку. Цель командировки была для тех лет весьма необычна: я был приглашен представлять Санкт-Петербург в Евро-Российском научном проекте, который предполагалось финансировать за счет Еврокомиссии. Было это, насколько я помню, в 1992 году. К тому времени Пригожин уже много лет занимал должность директора Сольвеевского института и, конечно, имел огромное влияние в Еврокомиссии. Собственно, организовать Евро-Российское сотрудничество с главной целью – помочь российским ученым выжить в непростое для них время – это была его идея. В сотрудничестве также предполагалось участие ученых из Москвы и Нижнего Новгорода.

На второй или третий день моего пребывания в Сольвеевском институте меня представили Пригожину. Аудиенция проходила в его кабинете, продолжительность 30 – 40 минут, цель – рассказать о научном содержании проекта от Санкт-Петербурга. Беседу вели на английском, хотя, как потом я узнал, Илья Романович прекрасно говорил по-русски. Вообще, об этом я также узнал позднее, Пригожин не любил, когда его называли по имени и отчеству. Он предпочитал – профессор Пригожин. Первое впечатление от встречи с этим великим человеком – невысокий, очень вежливый, держится с достоинством, но не давит на собеседника, слушает очень внимательно. Что поразило сразу – задает очень точные и глубокие вопросы, хотя обсуждали очень широкую тематику: от наноэлектроники до абстрактной математики в функциональных пространствах. Было впечатление, что Пригожин никуда не торопится, задает вопросы, вставляет кое-какие замечания. Но ровно через 40 минут все было сказано и понято. Я был удивлен: мне казалось, что проговорили мы часа полтора. Вообще, как мне довелось узнать гораздо позже, этот человек умел виртуозно управлять Временем. Время я написал с большой буквы, поскольку время как феномен, возникновение необратимости во времени или, если угодно, становление возникающего из существующего – это было главной темой его научных интересов.

После аудиенции я и еще несколько сотрудников Пригожина были приглашены пообедать и продолжить беседу в ресторане. Блюда и вина были очень изысканными, беседовали хотя и непринужденно, но очень как-то светски. Тогда, при первом знакомстве, я решил, что мне оказана огромная честь, и что доклад я сделал очень толково. Потом, когда я познакомился с Пригожиным гораздо ближе, когда мы начали заниматься наукой вместе, когда, наконец, мы стали друзьями, я понял, что и обед в ресторане, и подчеркнутая учтивость и гостеприимство – это просто его стиль жизни. Хотя справедливости ради надо сказать, что бывали случаи, когда Пригожин очень резко критиковал на докладе визитеров Сольвеевского института, и приглашения на ланч после этого они не получали.

Через год пилотная часть Евро-Российского проекта была успешно завершена. За это время мне, как одному из координаторов проекта, приходилось еще пару раз посещать Пригожина в Брюсселе и рассказывать, как идет работа над проектом. Я все ближе узнавал этого уникального человека. Теперь мы уже общались не только на научные темы. Он рассказывал мне о том, как пережил в Бельгии немецкую оккупацию во время войны и как едва не погиб. Как его семья эмигрировала из России после переворота 1917 года и о том, как эволюционировало его отношение к первой родине. Рассказывал забавные истории о его встречах с королем Бельгии (они были хорошими друзьями), а также о том, как получил титул виконта. Он познакомил меня со своими близкими – женой Мариной и сыном Паскалем. Наконец, однажды я был приглашен на вечеринку к нему домой в предместье Брюсселя. Публика там собралась отменная: не говоря уже о довольно известных профессорах из Бельгии, Америки и Японии, был там и барон Жак Сольвей с супругой, и высокопоставленные чиновники из Еврокомиссии. Но не это поразило меня, хотя надо признать, что быть приглашенным в такую компанию – это было честью для меня. Поразил меня сам дом, точнее его интерьер, и сам хозяин. Дом оказался музеем с огромной и тщательно подобранной коллекцией произведений искусства. По большей части это были предметы из эпохи доколумбовой Америки, а также произведения искусства разных стран и эпох, тематически так или иначе связанные со Временем. Рассказ Пригожина о его коллекции также потряс меня. Это было увлекательное интеллектуальное путешествие во времени и в межкультурных пространствах, причем путешествие, устроенное с высочайшим профессионализмом. Лишь позднее я узнал, что Пригожин имеет степень доктора по археологии и частенько, именно в этом качестве, бывает приглашен читать лекции в самые престижные университеты мира. Но и это еще не все. Переходя от одного раритета к другому и из одной комнаты в другую, мы подошли к стоявшему в его кабинете роялю. Пригожин скромно сказал, что иногда музицирует, когда устает работать. Я посмотрел на ноты, лежавшие на рояле. Ничего необычного – Чайковский, Шопен, Рахманинов. Шокирован я был потом, когда спустя несколько дней после посещения дома Пригожина, слушал по радио в отеле какую-то музыкальную программу. И вдруг услышал, как ведущий программы объявляет: «А теперь послушайте несколько музыкальных пьес композитора Ильи Пригожина!» Я не поверил тому, что услышал. Но потом в разговоре с сотрудниками Пригожина узнал, что он действительно пишет музыку и считается неплохим композитором.

После завершения пилотной части проекта Пригожин «пробил» через Еврокомиссию продолжение Евро-Российского проекта еще на три года и вновь назначил меня координатором от Санкт-Петербурга. Поскольку к тому времени у нас сложился круг совместных научных тем для работы, он предложил мне бывать в Сольвеевском институте столь часто и столь продолжительно, насколько это будет необходимо. Это было шикарное и очень щедрое предложение. В этой связи стоит заметить, что Пригожин, будучи блестящим администратором, средств на дело никогда не жалел. Фактически же дело свелось к тому, что полгода я работал с Пригожиным и его сотрудниками в Брюсселе, а полгода – в Петербурге. Тематикой работ, в широком смысле, было теоретическое и компьютерное исследование так называемых сложных систем. Работать с Пригожиным было чрезвычайно интересно: он крайне неординарно ставил задачи и часто подсказывал совершенно неожиданные подходы к их решению. Совместная работа радикально изменила круг моих научных интересов и, что, наверное, более важно, мне посчастливилось очень многому научиться у Пригожина как в научном, так и в человеческом аспекте.

Не могу не упомянуть еще одно событие тех лет – создание в Санкт-Петербургском государственном университете первой в России Лаборатории теории сложных систем. Происходило это так. Как-то после семинара у Пригожина мы обсуждали перспективы продолжения сотрудничества, поскольку очередной Евро-Российский проект подходил к завершению. Пригожин сказал, что он уверен в том, что проект будет продолжен еще на три года и вдруг, неожиданно предложил мне перейти на постоянную работу в Сольвеевский институт, назначив кого-нибудь из Питерской команды координатором вместо меня. Работать постоянно с ученым такого калибра и общаться каждый день с человеком такого масштаба! Нетрудно было понять, что подобные предложения простым смертным делаются один раз в жизни. Но все же я ответил, что мне надо обдумать предложение и все взвесить. Следующие несколько дней психологически были для меня крайне непростым временем. С одной стороны, очень хотелось принять предложение. С другой стороны, я не чувствовал себя вправе «бросить на произвол судьбы» созданную с таким трудом в Питере научную команду, своих студентов и аспирантов. И в этих раздумьях и колебаниях ко мне неожиданно пришло «компромиссное» решение: «А что если создать в Петербургском университете дочернее подразделение Сольвеевского института – Лабораторию теории сложных систем – и развивать интересующую нас научную тематику не в Брюсселе, а в России?» Было ясно, что реализовать эту идею с учетом настроений наших бюрократов от науки – почти безнадежное дело. Но все же я решился сообщить Пригожину об этих планах. И вновь надо отдать должное этому великому ученому и администратору. Он мгновенно все оценил и согласился не только поддержать эту инициативу, но и найти финансирование Лаборатории из грантов Еврокомиссии. Потом было трудное, долгое и не очень интересное преодоление бюрократического сопротивления в Петербургском университете. И, наверное, оно так и не было бы преодолено, если бы вместе с Пригожиным идею создания Лаборатории не поддержал ректор Л.А. Вербицкая. Этим двум людям мы все обязаны тем, что в России с 1995 года стало развиваться столь важное и давно уже «набравшее вес» на Западе направление междисциплинарных исследований.

В 1995 году я перешел на постоянную работу в Лабораторию сложных систем. С этого момента вновь созданная Лаборатория ходатайствовала перед Ученым Советом о присвоении Пригожину звания почетного доктора СПбГУ. В 1996 году Пригожин был избран почетным доктором Санкт-Петербургского университета. В приватной беседе после торжественной церемонии избрания он мне признался, что для него это избрание – действительно большая честь. И это притом, что до этого события он был избран почетным доктором более чем тридцати весьма престижных университетов мира.

Начиная с 1996 года, я стал значительно реже бывать в Сольвеевском институте, но наше сотрудничество и дружба с Пригожиным не прекращались. Мы переписывались, иногда я звонил ему домой, если мне надо было с ним посоветоваться. Время от времени я посылал ему свои статьи до их опубликования с просьбой посмотреть и сделать замечания. Но удивительным было другое: Пригожин – нобелевский лауреат, один из самых великих ученых ХХ века – также присылал мне свои неопубликованные работы с просьбой посмотреть и сделать замечания! Зачем он так поступал – до сих пор остается для меня загадкой. Так или иначе, общение с этим гениальным человеком доставляло ни с чем не сравнимое интеллектуальное удовольствие.

28 мая 2003 года, когда Пригожин ушел от нас, стало для меня, да и многих других знавших его людей концом важного и очень интересного периода в жизни. И хотя мне доводилось встречаться и беседовать и с другими нобелевскими лауреатами, но такого Человека и Ученого как Пригожин я в своей жизни больше не встречал.