Склонность к самообману

№5-1,

Философские науки

Наше переломное время, растущая тревога за судьбу земной цивилизации настоятельно требуют мужественного самопознания, реалистического понимания человека – его подлинных свойств и потребностей, возможностей его саморазвития. Одно из главных препятствий на этом пути – склонность человека к самообману.

Похожие материалы

Наше переломное время, растущая тревога за судьбу земной цивилизации настоятельно требуют мужественного самопознания, реалистического понимания человека – его подлинных свойств и потребностей, возможностей его саморазвития. Одно из главных препятствий на этом пути – склонность человека к самообману.

В точном смысле слова самообман – особая разновидность обмана и, следовательно, должен характеризоваться общими признаками последнего. Но в каком смысле возможен обман самого себя? Ведь обман – это дезинформация, ложное сообщение. Будучи обманутым, субъект принимает за истинное, верное, подлинное, справедливое (и наоборот) то, что таковым не является.

Структура обмана является достаточно сложной. В ней важно различать действие и результат (обман может выступать лишь в качестве действия, которое не достигает цели: не воспринимается тем, кому адресовано, встречается скептически или разоблачается и т.п.). Как уже было показано в главе 1, элементарный анализ обнаруживает здесь не два, а три типа субъектов: с одной стороны, того, кто обманывает («обманывающего»), а с другой – того, кого обманывают («обманываемого»), и того, кто обманут («обманутого»). Весьма часто последние два субъекта не совпадают. Не только отдельный человек, но и различные коллективные субъекты (в том числе институциональные) могут, как уже отмечалось выступать одновременно в роли «обманывающего», «обманываемого» и «обманутого», совмещать в себе эти качества в самых разнообразных отношениях.

Особенность самообмана состоит, очевидно, в том, что тут обманывающий, обманываемый и обманутый совмещаются в одном лице и в одной и той же плоскости. Это относится и к отдельной личности, и к социальному институту, к группе, народу, человечеству.

Понятие самообмана обычно прилагается к случаям результативным. Однако нельзя не учитывать и такую реальность, как интенция к самообману: иногда человек хотел бы закрыть глаза, чтобы не видеть крайне тяжкие для него вещи, хотел бы обмануть себя, но не выходит. У него сохраняется своего рода двойственность сознания, желание верить в желаемое не переходит в подлинную веру, критически осмысливается. Действительный самообман как результат «прозрачен» для субъекта, не осознается в актуальном плане, охраняется верой. В дальнейшем, конечно, факт самообмана может быть установлен субъектом (обнаружившим свое заблуждение), но это означает преодоление самообмана. Он был, но сейчас его уже нет. Вместо него, правда, остается или возникает другой самообман.

Каждый из нас постоянно подвержен тем или иным формам самообмана, о чем речь впереди. Подобно тому, как обман одного субъекта другим всегда выступает в качестве коммуникативного феномена, есть атрибут социальной коммуникации, самообман есть атрибут аутокоммуникации.Это прослеживается во всей истории западноевропейской культуры.

Явление самообмана четко зафиксировано уже в диалогах Платона, хотя выступает тут преимущественно в эпистемологическом аспекте – как заблуждение в оценке собственного знания. Особенность этого заблуждения в том, что оно вызвано не столько внешними обстоятельствами, сколько ограниченностью разума, природными склонностями человека. В диалоге «Кратил» Сократ говорит, что он и сам дивится своей мудрости и одновременно не доверяет ей. «Видимо, мне еще самому нужно разобраться в том, что я, собственно, говорю. Ибо тяжелее всего быть обманутым самим собой. Ведь тогда обманщик неотступно следует за тобой и всегда находится рядом, разве это не ужасно?».

Таким образом, чтобы избежать обмана, надо быть начеку, проверять себя, проявлять недоверчивость не только к другим, но и к самому себе. Но тут встают новые вопросы: «что такое я сам?», «насколько я самостоятелен в своих решениях и оценках?», «несу ли я за них полную ответственность?». Ведь если в своем выборе я не самостоятелен, то тогда трудно признать и настоящий самообман. В рассуждениях Сократа обнаруживаются моменты парадоксальности, ибо он убежден, что на его решения влияет некая сверхличностная сила – его «даймонион», голосу которого он безгранично доверяет. Этот голос сообщает «знамения гениев», которые являются «либо богами, либо детьми богов».

Разумеется, даймонион никогда не лжет, выполняя к тому же не наставительную, а лишь охранительную функцию, предостерегает от дурных поступков. Его голос способен разоблачать самообман. Но он приходит на помощь далеко не всегда. Я должен каким-то образом различать свой собственный внутренний голос, который способен вводить меня в заблуждение, а может быть и правдивым, от голоса даймониона, возвещающего непререкаемую истину. Но как разделить в себе со всей определенностью эти два голоса так, чтобы они не смешивались. Только сделав это, можно возложить ответственность за обман на самого себя.

Даймонион вполне логично истолковывается Сократом как божественное в душе человека, как голос совести, как то, что отвлекает от всего низкого, мелкого, призрачного. Однако божественное в душе, к сожалению, слишком часто не может совладать с низменным и пошлым, отступая перед ними. Оно не имеет решающей силы в душе человека, а постольку и не может нести ответственности за производимый ею выбор. Божественное в душе человека обладает достоинством беспрекословной истинности, но не власти и воли, поэтому оно не способно препятствовать во многих случаях даже примитивному самообману.

Как свидетельствует в своих «Воспоминаниях» Ксенофонт, Сократ не чуждался обращения к оракулам, чтобы узнать волю богов, так как исполнять эту волю – значит творить добро. Но, следуя их воле, человек теряет свободу. Обретает же он ее, когда действует по своей воле, но тогда ему грозит опасность обмана и самообмана. В итоге Сократ полагает, что человек свободен лишь отчасти, многое от него не зависит, навязывается ему извне. Однако признание хотя бы частичной свободы вполне достаточно для обоснования возможности самообмана.

Несмотря на противоречивость концепции Сократа, она задает верное направление для анализа проблемы самообмана. Ключевой вопрос тут – свобода воли. Все, кто отрицает свободу воли, обязаны отрицать и самообман как специфический феномен. Последний для них оказывается обычным обманом. Остановимся на этом подробнее.

Отрицание свободы воли (свободы выбора) выступает в разных формах, которые здесь нет возможности рассматривать. Общим для них является жесткая детерминистская установка, почерпнутая из натуралистического, прежде всего физикалистского мировоззрения. С этой точки зрения детерминизм в психической сфере не отличается от детерминизма биологических и физических процессов. Все изменения в психической сфере вызываются действием биологических, химических, физических факторов. Поэтому бессмысленно говорить о самодетерминации психических процессов, о какой-то особой психической активности и тем паче о свободе воли.

Логический позитивист Пратт сравнивает свободу воли с явлением конвергенции рельсов. Каждый человек видит, как сливаются уходящие вдаль рельсы. Точно так же нам кажется, что мы обладаем свободой воли. Но это – такая же иллюзия, как и конвергенция рельсов, ибо в физическом мире, которому подчинена наша психика, все имеет свою причину, мы просто не в состоянии отобразить и учесть эти причины, не знаем о них, в силу чего нам кажется, что мы по собственному желанию и решению совершаем выбор и поступаем так, а не иначе. Явления, относимые к самообману, считаются вызванными теми или иными внешними причинами и соответственно квалифицируются как обычные заблуждения.

Однако логически убедительное построение еще не служит гарантией реального постижения действительности. В физикалистских и вообще натуралистических концепциях психики, исключающих самообман, есть, конечно, рациональный момент. Самообман и производимый извне обман тесно связаны, поддерживают друг друга и переходят один в другой. Социальный обман (со стороны правящей партии, политиков, государственных органов и т.п.) невозможен без подкрепляющего его самообмана. Кроме того, всякое конкретное явление самообмана так или иначе детерминировано. Здесь играют роль и внешние воздействия, в том числе случайные. Можно говорить и о вероятностной детерминации со стороны эволюционно-генети- ческих факторов, особенностях психофизиологической организации данного индивида, вызванных внешними условиями его развития и т.д. Но в сущности своей это есть явление психической самодетерминации, включающее уровень бессознательного.

Здесь будет уместно отметить, что и сам основатель психоанализа относится к числу тех, кто отрицал свободу воли. По его мнению, это не более, чем субъективное чувство, ибо «детерминирование» психических феноменов происходит без пробелов. Между тем концепция Фрейда играет существенную роль в понимании многих проявлений самообмана. Фрейд допускает противоречие, отрицая свободу воли, но признавая ответственность личности за свои поступки.

Подобные противоречия проявляются у многих авторов, обсуждавших эту тему, что связано с нечеткой интерпретацией понятий свободы воли и детерминизма. Для Фрейда, как видно, они исключают друг друга. Но с этим нельзя согласиться, ибо в ряде отношений они либо логически совместимы, либо дополнительны. Если учесть к тому же, что свобода воли может интерпретироваться посредством понятия самодетерминации и что она носит лишь частичный характер (сохраняет свое качество лишь в некоторых случаях, некоторых действиях), то легко допустить категорию детерминизма для описания поведения личности, ответственной за свои действия. Так же обстоит дело и с отношением детерминизма и самообмана.

Рассмотрим подробнее содержание феномена самообмана, опираясь на философскую литературу. За последние тридцать лет анализу этого феномена посвящено значительное число работ логико-эпистемологического плана. В них явления самообмана описываются и исследуются в терминах знания и веры, главное внимание уделяется рассмотрению возникающих при таком подходе парадоксов. Ведь если я обманываю себя, то я должен скрывать нечто от самого себя или сообщать себе ложную информацию, принимая ее за истинную.

Это означает, что я должен знать то, что данная информация является ложной и одновременно быть убежденным, что она является истинной. А по- стольку самообман определяется как такое состояние, когда субъект одновременно верит в Р и в не-Р. При этом подчеркивается, что речь идет именно о вере, а не о знании, ибо можно знать, думать, что Р, но не верить в это. Вера, понимаемая в широком смысле, это – особая психическая модальность, главный механизм санкционирования воспринимаемой информации, того, что полагается реальным (или нереальным).

Некоторые авторы, однако, вообще отрицают феномен самообмана в качестве реального феномена психической жизни человека. Они делают такой вывод на том основании, что нельзя одновременно твердо верить и не верить в одно и тоже. Большинство же участников дискуссии, которая за последние десятилетия несколько раз то вспыхивала, то угасала, признавая реальность самообмана, пытались преодолеть указанный парадокс на путях логико-эпистемологического анализа. Однако, на наш взгляд, эта цель вряд ли может считаться достигнутой, несмотря на изобретательность участников дискуссии, стремившихся избежать сугубо психологических объяснений, т.е. обращения к таким весьма неопределенным, по их словам, представлениям как бессознательное знание, полувера, множественное Я и т.п.

Надо, видимо, признать, что путем сугубо логического анализа проблема самообмана решена быть не может. Это связано с тем, что субъект логического суждения существует в жестко заданной системе значений истины и имеет мало общего с реальным субъектом самообмана. Логический акт не допускает противоречия в суждении, когда утверждается, что данный субъект в одно и то же время и в одном и том же смысле и отношении знает и не знает, что Р. Если он только знает или только не знает, то это не обман вообще или, по крайней мере, не самообман, а обычное заблуждение, вызванное соответствующими причинами. Примерно так стремятся преодолеть парадокс те авторы, которые предпочитают оставаться в рамках логико-эпистемологического подхода.

Однако большинство участников дискуссий о самообмане не соблюдают логико-эпистемологического целомудрия и так или иначе выходят в сферу психологических, этических и других описаний и оценок. Например, Кент Бах называет самообман «шизоидным актом непосредственного и осознаваемого создания у себя веры в то, во что я не верю», или, наоборот, «неверия в то, во что

я верю». В качестве способа самообмана он ставит на первый план рационализацию, подчеркивая высокую интеллектуальную активность субъекта в процессе описания мотивов собственного поведения. В ходе такого самоописания субъект не отвергает факты, противоречащие его интересам, но конструирует гипотезы, которые совместимы с его желаниями. И нужно добавить: совместимы с некоторым набором этических и иных норм, соблюдение которых входит в число существенных условий поддержи- вания субъектом своей личностной и социальной значи- мости.

Некоторые авторы справедливо отмечают недостаточность чисто сциентистских подходов к проблеме самообмана, подчеркивают преимущества художественной литературы. Это характерно, например, для Э. Палмера. Он ссылается на «Дневники» Андре Жида, в которых блестяще отображен феномен самообмана, показывает неадекватность описания этого феномена в терминах честности и нечестности. Он приходит к выводу, что источник самообмана надо полагать не в противоречиях суждений и оценок, а в особом противоречивом состоянии души, которое наиболее конкретно и полнокровно выражается средствами искусства.

Действительно, психическая реальность противоречи- ва практически в любом своем измерении. Человеческое Я многомерно, не поддается линейному упорядочиванию образующих его смыслов и интенций. Это наиболее подходящий предмет для языка поэзии:

Душа моя со мной играет в прятки

И лжет, рисуя все не так, как есть;

Я с радостью приемлю фальшь и лесть,

Хоть изучил давно ее повадки,

И сторонюсь, храня обман мой сладкий,

Того, кто мне несет дурную весть;

Я знаю сам – невзгод моих не счесть,

Но лучше думать, будто все в порядке.

В этом отрывке из сонета выдающегося испанского поэта Хуана Боскана ярко выражено одно из типичных проявлений самообмана, располагающихся в чрезвычайно широком диапазоне – от совершенно вытесненных и целиком нерефлексируемых до осознаваемых в той или иной степени, представляющих не столько состоявшийся акт самообмана, сколько склонность к нему, стремление уйти от горькой правды, от жестокой реальности, отнимающей последние надежды. Весь этот диапазон, по крайней мере, в своих основных звеньях, представлен в душевной жизни каждого человека.

Приведем высказывание Ларошфуко, тонко подмечавшего многие нюансы самообмана, стыдливо скрываемого человеком, но тем не менее неизбежного в обыденной жизни. «Люди безутешны, когда их обманывают враги или предают друзья, но они нередко испытывают удовольствие, когда обманывают или предают себя сами». «Так же легко обмануть себя и не заметить этого, как трудно обмануть другого и не быть изобличенным». «Не следует обижаться на людей, утаивших от нас правду: мы и сами постоянно утаиваем ее от себя».

Разоблачительный пафос Ларошфуко оставляет, впрочем, ощущение некоторой поверхностности. Да, действительно, человек не столь привержен к правде и истине, как это им прокламируется, особенно в оценках самого себя. Но почему для него столь важна хотя бы видимость такой приверженности? Почему, втайне изменяя правде, публично он изображает верность ей? Почему для него столь важна видимость такой приверженности, соблюдение декорума честности? Эта потребность образует более глубокий уровень самообмана, заложенного в социальной природе человека.

Вот еще один афоризм Ларошфуко: «Каждый человек, кем бы он ни был, старается напустить на себя такой вид и надеть такую личину, чтобы его приняли за того, кем он хочет казаться; поэтому можно сказать, что общество состоит из одних только личин». А отсюда почва, питающая лживость в отношении с самим собой: «Мы так привыкли притворяться перед другими, что под конец начинаем притворяться перед собой». Но ведь зачастую притворство представляет искусную имитацию безупречных в нравственном отношении помыслов и намерений, приверженности к высшим ценностям, маскировку низменного и примитивного. Трудно не видеть, что приверженность к правде и высшим ценностям, даже в своем эфемерном, демонстративном виде, составляет важнейшее условие всякой социальной коммуникации.

Нужно отметить, однако, что «разоблачительная» тенденция Ларошфуко характерна для этико-психологическо- го подхода к явлениям самообмана. Особенно резко выражена эта тенденция у Ницше, одержимого страстью срывать все маски с этого слабого, двуличного, изолгавшегося человеческого существа, измучившего себя в потугах обрести «сверхчеловеческие» ценности. Самообман – плата за неизбывное стремление к совершенству. Осуждение, сарказм, горькая насмешка – никакой снисходительности к человеческой слабости и смертности. «Ах вы, чудаковатые актеры и самообманщики», «хитроумные защитники своих предрассудков», которым подлинность заменяет «великолепная манера самоинсценировки» и которые «ухитряются сами затуманить свою память».

Под бичом Ницше ненавистное лицедейство извивается, корчится, казалось бы, в агонии, но вопреки всему снова и снова доказывает свою неимоверную живучесть, бессмертность. Поэтический гений Ницше питает мазохистская беспощадность, граничащая с потребностью само- уничтожения. Лживость человека с самим собой он выводит из его фундаментального свойства – «воли к неведе- нию, к неясному и неистинному знанию», которая не менее сильна, чем воля к власти. «Среди каких же упрощений и извращений живет человек! Стоит только вставить себе глаза, способные созерцать такое чудо, и не перестанешь удивляться!». Впрочем, у Ницше можно встретить допущения о том, что обман заключен в самой сущности вещей, что сам мир, в котором мы живем, ошибочен. Из такой предпосылки, конечно, нетрудно вывести и «волю к обману».

Позиция тотального самоосуждения лишает надежды, рождает этический и гносеологический нигилизм. У нас сейчас она в моде, несмотря на то, что враждебна творческой активности. Это – путь упрочения комплексов неполноценности, оправдания слабоволия и безответствен- ности.

Гораздо более конструктивно проблема самообмана ставится и обсуждается Сартром. Он развивает мысли о боязни свободы и истины, высказанные Кьеркегором и Ницше, концентрирует внимание на феномене бегства от реальности. Самообман выступает у Сартра как «дурная вера», которая обусловлена «нечистой рефлексией». Человек обречен быть свободным, его бытие по самой своей сути есть свободное бытие. В каждый момент своего бытия он выбирает себя и несет ответственность за свой выбор, ибо во всех случаях обладает некоторым осознанием собственной мотивации. Факт бегства от свободы и, значит, от реальности состоит в перекладывании ответственности за выбор на других или на так называемые объективные обстоятельства. С этим и связано обычно явление само- обмана.

По словам Сартра, сознание «содержит в себе непрерывный риск дурной веры». Даже стремление быть до конца искренним с самим собой нередко оказывается формой самообмана. И тем не менее эта ущербность духа может распознаваться и преодолеваться с помощью «чистой рефлексии».

Конечно, в нескольких словах трудно выразить подход Сартра к проблеме самообмана. Но суть его определяется общей онтологической посылкой о фундаментальных свойствах человека. Хотя Сартр пытается устранить понятие природы человека как некоторого основания своих экзистенциальных построений, в том числе касающихся самообмана, обойтись без него невозможно (что видно хотя бы на примере постулата о свободе человека). Даже если это понятие выступает под другим названием, оно фиксирует некоторые существенные инварианты биологической и психической организации человеческих индивидов, которые обусловливают необходимость или высокую вероятность определенных склонностей, потребностей, некоторого образа действий. И если утверждается, что человек вообще склонен к самообману, то естественно выводить это свойство из особенностей его природы.

Склонность к самообману, очевидно, означает склонность к сокрытию истины о себе. Это проявляется в нежелании знать правду, в бессознательном уклонении от не- которых знаний о себе, в их вытеснении, а нередко и в активном поддержании иллюзорных самоотображений и всевозможных «выгодных» верований: ведь когда убеждения выгодны, они особенно убедительны. Такого рода склонность свойственна в той или иной степени всем людям, отвечает некоему родовому интересу. Русский философ С.Н. Трубецкой говорит даже об «инстинктивном самообмане», в котором есть истина, ибо инстинкт «преследует великие и общие родовые цели и обманывает индивидуальность».

В склонности к самообману можно видеть проявление инстинкта самосохранения, характерного для живого существа, наделенного сознанием и, следовательно, пониманием своей смертности, своего ничтожества перед абсолютом. Самообман – способ поддержания витальных сил, предохранения жизненной целостности от разрушительных актов самосознания.

В отличие от «инстинктивного» самообмана, развитие культуры создавало многочисленные социальные механизмы, призванные примирять с действительностью, успокаивать, укреплять надежду. Но чтобы успешно лечить, надо иметь больных.

Вряд ли будет преувеличением считать, что вся христианская культура пронизана чувством ничтожества человека, ущербности его природы. Вспомним Августина, который проповедовал, что человеческая природа проникнута лживой двойственностью и что он может избежать ее, лишь обратившись к Богу. Ничтожество человека – лейтмотив протестантизма. Согласно Лютеру, человеческая природа зла и порочна. Человеку остается лишь самоуничижение, говорил Кальвин. «Ибо ничто так не побуждает нас возложить на Господа все наше доверие и упование, как неверие в себя и тревога, вытекающая из осознания нашего ничтожества». Мы хорошо знаем, что временами в истории «наше доверие и упование» возлагалось на «Фюрера» или «Великого вождя всех народов».

Действительно, в подавляющей массе своей люди слабы как в этическом, так и в волевом отношении. Это выражается в недостатке знаний, мужества, стойкости, верности, силы духа и т.п. Немногие люди выдерживают испытание властью, богатством, почестями, а с другой сторо- ны, – болью, горем, нищетой, унижением достоинства. Слабость – это неспособность реализации высших побуждений, редукция ценностей и целей. Однако при этом действует компенсаторный механизм, поддерживающий самоуважение индивида, веру в себя и достаточно высокий уровень деятельной энергии. Действие этого механизма вызывает наиболее распространенные проявления само- обмана.

Склонность к самообману означает тенденцию к неподлинной аутокоммуникации, которая способна поддерживать систему психологической защиты, привычные формы самоидентификации. Особенно часто мы видим это в экстремальных условиях, в предельном напряжении, амбивалентности, в пике фрустрации и т.п. Фрагментарность личности – «составленность» Я из казалось бы несовместимых смыслообразующих частей (склонностей, оценок), взаимоисключающих интенций также делает неподлинную аутокоммуникацию, по-видимому, единственно возможным средством сохранения тождества личности (хотя бы слабого, балансирующего на грани патологии). Рассмотрение феномена самообмана под углом зрения психопатических процессов, развития различных психопатологических состояний – особая тема, требующая специального исследования.

Таким образом, самообман выполняет разнообразные функции – от психической регуляции отдельных субструктур личности и поддержания энергетического тонуса при решении текущих задач до глобальной саморегуляции и сохранения тождества личности.