Величие эпихариды

№5-1,

Философские науки

Эпихарида жила и умерла во времена Нерона. Прошло без малого две тысячи лет, но ее душа обитает среди нас, по крайней мере, отчасти обитает во мне – иначе как объяснить то, что ее образ и мысли о ней постоянно занимают мой ум. Я не верю, что всякая душа бессмертна – ведь человеческая душа уникальна, личностна, и после смерти людей миллиарды душ растворяются навсегда в неком гипотетическом мировом разуме, быть может, как-то подпитывая его, и уж наверняка питая наш земной человеческий душевный потенциал. Но я убежден, что некоторые души действительно бессмертны, ибо их уникальное существование продолжается ныне и сохранится в будущем. Это – души, воплотившие в себе величие духа, несокрушенное ядро высшего нравственного смысла. Именно такой была душа Эпихариды.

Похожие материалы

Подлинное величие личности – это духовное величие.

В последние годы я часто думаю об этой женщине.

Черные волосы, оттенявшие белизну лица, синие глаза, плавность движений, исполненных грации и достоинства – такой рисует ее воображение.

Эпихарида жила и умерла во времена Нерона. Прошло без малого две тысячи лет, но ее душа обитает среди нас, по крайней мере, отчасти обитает во мне – иначе как объяснить то, что ее образ и мысли о ней постоянно занимают мой ум. Я не верю, что всякая душа бессмертна – ведь человеческая душа уникальна, личностна, и после смерти людей миллиарды душ растворяются навсегда в неком гипотетическом мировом разуме, быть может, как-то подпитывая его, и уж наверняка питая наш земной человеческий душевный потенциал. Но я убежден, что некоторые души действительно бессмертны, ибо их уникальное существование продолжается ныне и сохранится в будущем. Это – души, воплотившие в себе величие духа, несокрушенное ядро высшего нравственного смысла. Именно такой была душа Эпихариды.

Трудно объяснить, почему выдающийся нравственный подвиг этой женщины остался в тени исторической памяти, несмотря на то, что о нем поведал Тацит. Он сделал это лаконично, но с присущей ему глубокой проникновенностью в двух абзацах, обозначенных номерами 51 и 57, пятнадцатой книги своих «Анналов». Я настойчиво искал упоминаний об Эпихариде у историков, философов, писателей прошлых веков и нашел лишь несколько строк о ней у Монтеня. В литературе нашего столетия имя Эпихариды также обойдено молчанием. Насколько мне известно, никто не писал о ней в России. В последние лет десять я проводил опрос среди многих гуманитариев, студентов и моих высокоэрудированных знакомых: ни один из них не помнил этого имени. И у меня не раз возникало странное чувство: почему забыт образ Эпихариды и лишь в моей душе он занимает столь значимое место? Может быть это не просто случайность, и моя душа – одно из маленьких звеньев пути бессмертия Эпихариды? Так это или нет, но я обязан выполнить свой долг: напомнить ныне живущим об этой прекрасной женщине. Сила духа, которую она продемонстрировала всевластному тирану, обнажив его ничтожество, есть высокая ценность, действительная во все времена, а в наше – особенно.

Естественно, что мой краткий рассказ является переложением Тацита, с учетом сведений, которые были собраны мной из разных источников о событиях того времени и лицах, окружавших Эпихариду.

В 65 году нашей эры – вскоре после знаменитого пожара в Риме и ужасающих казней христиан – сложился заговор против Нерона. Его составили многие знатные римляне. Среди них были военные – трибуны и центурионы преторианской когорты. Участвовал в нем и сам префект преторианцев Фений Руф, обладавший большим авторитетом среди солдат.

Мотивы заговорщиков были разными, о чем подробно пишет Тацит. Например, поэт Анней Лукан питал к Нерону ненависть за то, что тот препятствовал распространению его сочинений, всячески душил его славу. Сенаторы Флавий Сцевин и Афраний Квинциан, игравшие в заговоре ведущую роль, также ненавидели Нерона по причинам личного характера, в то время как избранный консулом следующего года Плавтий Латеран руководствовался патриотическими побуждениями и считал своим долгом покончить с гнусным тираном, поправшим все политические и нравственные основы Римского государства. Очень многие из примкнувших к заговору связывали его успех с надеждами на собственное возвышение. В общем – обычная пестрота интересов довольно значительной и разношерстной группы лиц, скрепленных общей ненавистью к погрязшему во всех мыслимых пороках кровавому властителю.

Во главе заговора стоял Гай Пизон, принявший эту роль не столько по своей инициативе, сколько в силу сложившихся обстоятельств. Он происходил из знаменитого римского рода Кальпурниев, был очень богат, тесно связан со многими знатными семьями Рима.

Пизон, однако, не был волевым и решительным, проявлял вялость духа, известную двусмысленность в действиях, неумение сплотить противников Нерона. По словам Тацита: «Он не отличался ни строгостью нравов, ни воздержанностью в наслаждениях; он отдавал дань легкомыслию, был склонен к пышности и к распутству, что, впрочем, нравилось большинству, которое во времена, когда порок в почете, не желает иметь над собой суровую и непреклонную верховную власть».

Пизон колебался, он отвергнул план убийства Нерона на своей вилле в Байях, где принцепс часто бывал, никак не мог завершить свои политические расчеты, опасаясь притязаний на власть других крупных римских деятелей. Время шло, опасность разоблачения заговора возрастала, его участники действовали разрозненно и робко.

Теперь приведем то место из «Анналов», где Тацит впервые говорит об Эпихариде:

«Между тем пока они медлили, колеблясь между надеждой и страхом, некая Эпихарида, неведомо как дознавшаяся об их замысле (ранее она была далека от каких-либо забот об общественном благе) принимается распалять и корить заговорщиков и, в конце концов, наскучив их не- решительностью, пытается в Кампании поколебать и связать сообщничеством видных начальников Мизенского флота».

Эпихарида решила склонить вначале к участию в заговоре наварха (командира военного корабля) Волузия Прокула. Она выбрала его потому, что тот часто поносил Нерона и высказывал в его адрес угрозы. Волузий Прокул был близок к начальнику Мизенского флота Аникету, доверенному лицу Нерона. Именно ему Нерон поручил организацию и исполнение убийства своей матери Агриппины (эта история широко известна, подробно описана Тацитом). Аникет привлек к исполнению этого дела Прокула, который сыграл в нем существенную роль. Во всяком случае его ненависть к Нерону была связана с тем, что последний не вознаградил его должным образом за это, о чем он говорил Эпихариде и клялся отомстить Нерону при первом же подходящем случае.

Характер отношений между Эпихаридой и Волузием Прокулом не совсем ясен. Тацит отмечает: неизвестно, были ли они связаны давними приятельскими отношениями или познакомились незадолго перед этим. Можно предположить, что Эпихарида, будучи гречанкой-вольноотпущенницей, была хорошо знакома с Аникетом, тоже греком по происхождению. Надо заметить, что греки-рабы и вольноотпущенники занимали важное место в жизни римского общества. Многие из них были учителями, врачами, актерами, лекторами («лектор» дословно означает «читающий раб» – распространенная профессия грамотного раба). Греки-вольноотпущенники Нерона составляли его ближайшее окружение, вершившее не только домашние, но и государственные дела. Аникет был тесно связан с ними и сам имел подобное окружение, в котором вращалась Эпихарида, где она, видимо, и познакомилась с Волузием Прокулом.

В отличие от подавляющего большинства заговорщиков Эпихарида не имела с Нероном никаких личных счетов. Она была его непримиримым врагом из сугубо идейных побуждений: за то, что Нерон совершил гнусные злодеяния, попирал элементарную справедливость и свободу. Она рассчитывала через Прокула вовлечь в заговор других офицеров Мизенского флота, что расширяло возможности устранения Нерона, ибо он часто бывал в Мизенах, любил развлекаться морскими плаваниями. Эпихарида призывает Прокула привести в стан заговорщиков отважных и решительных людей. Она горячо убеждает его помочь заговору, перечисляет злодеяния Нерона, взывает к его патриотическим чувствам, сулит возвышение и достойную награду.

Это была роковая ошибка. Волузий Прокул немедленно донес обо всем Нерону. Эпихариду приводят на допрос. Она все решительно отрицает. Ей устраивают очную ставку с доносчиком. Но поскольку свидетелей не было, она смогла отвергнуть все обвинения; ее положение облегчалось тем, что в беседах с Прокулом она не назвала ни одного имени участников заговора. Тем не менее, подозрения Нерона не были рассеяны, и он приказал оставить Эпихариду под стражей.

Между тем заговорщики, наконец, выработали план покушения на Нерона и назначили место и время. Это были цирковые игры, посвященные богине Церере, которые принцепс обязательно должен почтить своим присутствием. Но тут нашелся другой, более осведомленный предатель. Им оказался вольноотпущенник сенатора Сцевина Милих.

Мотивы предательства и его механизм просты до предела и воспроизводились в веках бессчетное число раз. Пользуясь доверием своего патрона, Милих многое знал и еще о большем догадывался. И «когда его рабская душа углубилась в исчисление выгод, которые могло принести вероломство, и представила себе несметные деньги и могущество, перед этим отступили долг, совесть, попечение о благе патрона и воспоминание о дарованной им свободе».

Подгоняемый женой, Милих на рассвете спешит в Сервиливые сады во дворец Нерона. Его встречает вольноотпущенник Нерона Эпафродит, тоже грек по происхождению, – один из могущественных приближённых принцепса. Проведенный немедленно к Нерону, Милих сообщает все, что ему известно и требует ареста своего патрона. Солдаты хватают Сцевина и доставляют его на допрос. Вначале он все отрицает, обрушивая брань на доносчика, называет его подлым злодеем. Неизвестно, как дальше бы развивались события, если бы Милих, благодаря подсказке жены, не вспомнил, что накануне Сцевин долго беседовал наедине с Антонием Наталом – другом и советчиком Гая Пизона. Натала доставляют к Нерону. Сцевина и Натала допрашивают порознь, и поскольку их ответы не во всем совпали и усугубили подозрения, Нерон приказывает заковать их в цепи. Этого оказалось достаточно, чтобы Натал начал говорить. Он указал на Пизона и затем на Аннея Сенеку (известного философа-стоика, воспитателя Нерона, ушедшего к тому времени от политической деятельности в силу своего весьма преклонного возраста). Узнав о признаниях Натала, Сцевин сразу выдал большинство остальных. Начались повальные аресты и допросы. Никого из заговорщиков не пытали, лишь угрожали заковать в цепи. Они выдавали одного за другим не только участников заговора, но и тех, кто хоть в малой степени был причастен к нему или к составлявшим его лицам, оговаривая даже самых близких им людей. Так, поэт Лукан выдал свою мать Ацилию, сенаторы Квинциан и Сенецион – самых близких друзей.

И далее нужно полностью привести слова Тацита об Эпихариде:

«Между тем Нерон, вспомнив, что по доносу Волузия Прокула содержится в заключении Эпихарида, и полагая, что женское тело не вытерпит боли, велит терзать ее мучительными пытками. Но ни плети, ни огонь, ни ожесточение палачей, раздраженных тем, что не могли справиться с женщиной, не сломили ее и не вырвали у нее признания. Итак, в первый день допроса ничего от нее не добились. Когда на следующий день ее в носильном кресле тащили
в застенок, чтобы возобновить такие же истязания (изувеченная на дыбе, она не могла стоять на ногах), Эпихарида, стянув с груди повязку и прикрепив к спинке кресла сделанную из нее петлю, просунула в нее шею и, навалившись всей тяжестью тела, пресекла свое и без того слабое дыхание. Женщина, вольноотпущенница, в таком отчаянном положении оберегавшая посторонних и ей почти неизвестных людей, явила блистательный пример стойкости, тогда как свободнорожденные мужчины, римские всадники и сенаторы, не тронутые пытками, выдавали тех, кто каждому из них был наиболее близок и дорог».

Около трехсот заговорщиков, практически все, предали друг друга. Кроме Эпихариды!

Разве это не побуждает задуматься, откуда такая сила духа, откуда эта непреклонная верность и стойкость? Как можно вынести столь тяжкие истязания и сохранить до конца достоинство личности? На фоне этого блекнет подвиг тех, кто сумел спокойно встретить смерть, подставив грудь мечу центуриона или вскрыв себе вены. Справедливости ради надо сказать, что некоторые заговорщики потом нашли в себе силы достойно умереть. Пример им подал Сенека, который, кстати, не был участником, заговора – Нерон давно искал повод, чтобы покончить с ним.

Какая необычайная энергия питает эту непобедимую верность и стойкость, явленную нам Эпихаридой, многими другими великими мученниками? Вспомним таких борцов за истину, как Джордано Бруно или Сервет, предпочевших отказу от нее мученническую смерть. Эта энергия «возвышенного и непобедимого духа» (слова Цицерона) генерируется высшей ценностью, ставшей для личности тем, что именуют сверхценной идеей, скрепляющей весь ее душевный строй и определяющей ее волю. Эпихарида не могла выдать Пизона или кого-нибудь другого, ибо тем самым она бы предала свободу и справедливость и, значит, предала бы себя. Мы видим здесь полное слияние личностного
и надличностного. Когда духовная энергия добра и справедливости воплощается в человеческой душе, она становится способной обуздать своеволие тела, вытерпеть казалось бы невыносимую боль и муку. Подавляющее большинство из нас – если не рабы, то слуги своей телесности, своих витальных состояний и эмоций, и не смогли бы выдержать того, что перенесла Эпихарида.

Я пытаюсь представить себе последнюю ночь Эпихариды, ее последнее утро и те минуты, когда тюремные стражники грубо подняли ее с земли, окровавленную, истерзанную плетьми и каленым железом, с перебитыми ногами и втиснули в носильное кресло, представить ее последние нечеловеческие усилия, чтобы соорудить петлю и пресечь свою жизнь.

Как пишет Монтень, «дав такое удивительное доказательство своей выдержки, не посмеялась ли она тем самым над тираном и не подала ли она и другим пример противодействия ему?».

Почему же такая сила духа – удел избранных? Дана ли она от рождения, заложена ли ее основа в раннем детстве, сформирована ли воспитателями и самовоспитанием или она нисходит свыше? Если оставить в стороне предположение о божественном даре, которое позволяет все легко объяснить, то можно думать, что это во многом врожденное свойство – подобно математическому или художественному таланту. Ведь не зря говорят о благородстве как нравственном качестве. Есть не только гении научные и поэтические, но и гении добра и нравственной силы (и есть, по-видимому, что-то напоминающее гения зла с его демонической силой – но это особый вопрос, требующий отдельного обсуждения).

Высшие нравственные ценности и смыслы удостоверяются – пусть кратковременно – деянием личности. Лишь в такой личностной форме они демонстрируют свое подлинное значение, торжество над низменным, мелочным, пошлым, малодушным. Поэтому трудно говорить об абстрактном добре, абстрактной правде и справедливости. Эпихарида стремилась обмануть Нерона. Правду говорил Милих. Это еще одна иллюстрация того, что обман бывает добродетельным и может служить утверждению высшей правды.

Точно также и сила духа существует в сугубо личностной форме – как сила индивидуальной души. При характеристике императора Вителлия Тацит употребляет понятие «ничтожная душа». Великая душа несет в себе силу духа, добродеятельную творческую силу.

Если возможно творчество новых высоких ценностей и смыслов, то почему же невозможно творчество воли к добродеянию, творчество новой высокой духовной силы? Этого так недостает современному человечеству.

Как и все гении, великие души приходят в мир сравнительно редко, но они с удивительной неотвратимостью появляются во все эпохи, у всех народов, связуя нить исторического времени, позволяя ощутить единство человеческой цивилизации.

Может быть, потому и становится душа бессмертной, что ей удалось обрести эту великую духовную энергию и она светит нам, как душа Эпихариды, сквозь века, питая в наших душах любовь, надежду и веру.